Люди, живущие в доме напротив, всегда казались витриной счастья, особенно вечером, когда в их гостиной зажигалась золотистая люстра, отбрасывая теплые блики на дорогие шторы. Это были Илья и Алла Сомовы. Он, Илья, хозяин этого дома, построившего его на своем участке. Да, жили они вместе почти 14 лет, детей не было. У Ильи две хорошие работы, и это чувствовалось во всем: в новом внедорожнике у дома, в достатке в семье. Он не пил, не курил, не играл. Его миром были работа и дом, он обожал заниматься огородом и теплицей, выращивая какие-то феерические сортовые помидоры и огурцы. Илья был тем солидным фундаментом, на котором все держалось.
Алла… Она была украшением этой витрины: хрупкая, светловолосая, похожая на фарфоровую статуэтку. Она сначала сидела дома, потом ей стало скучно. Алла вышла на работу продавцом-консультантом в какой-то магазин. В этот момент в картине их идеальной жизни что-то дрогнуло. Не сразу, почти незаметно, будто трещинка на том самом фарфоре.
Всякое было в их семейной жизни.
Так, как-то раз, под вечер, решил Илья Петрович супругу с работы привезти. Подъехал, а ее на месте нет. Коллеги, девицы молодые, так глазками хлопают:
- А мы не знаем, может, на складе.
Ну, Илья Петрович пошел на склад. Дверь-то была не до конца прикрыта, щель оставалась. Заглянул он туда и обомлел: среди коробок с туфлями и сумочками, Алла его стоит в обнимку с мужиком, женатым, между прочим, и сильно старше ее. Стоят они, как в кино дешевом, не то, чтобы уже что-то делали, но поза – крайне фривольная и не соответствующая трудовой дисциплине. Руки у него по организму Аллочки гуляют и располагаются во всяких стратегических местах, а она хихикает и губы свои выпятила, тянется к его лицу.
Илья Петрович, кашлянул и, не сказав ни слова, развернулся и ушел, в машину сел и домой поехал. Лицо у него было, говорят, как у мраморного монумента – белое и неподвижное.
Дома он не раздевался, в пальто стоял посреди гостиной, куда ему итальянский диван из кожи поставили. И вот сразу следом приезжает Алла.
Увидела она эту картину: мужа в полном облачении посреди зала, и сразу, без лишних слов подошла: бух ему в ноги, прямо на паркет, который самолично Илья Петрович выбирал.
- Илюшенька, милый, да что ты, ничего же не было, клянусь тебе всеми святым, мамой твоей клянусь. Мы просто инвентаризацию делали, он мне коробку тяжелую помог донести…
- Мне, Алла, этого одного кадра достаточно. В мои-то солидные годы в рогатом зверинеце числиться? Нет уж. Я, можно сказать, все жилы ради этого дома рвал, а ты в подсобке с женатым товарищем инвентаризацию устраиваешь. Какая, спрашивается, в голове каша?
Она все на коленях ползает, за полу его пальто хватается, а он отшатывается, будто от прокаженной. Картина, я вам скажу, малоприятная и для морального облика вредная. И страшно стало: не от крика, а от этой ледяной тишины, в которой рушилось все, что человек годами строил.
Ну, и пошло-поехало. История, одним словом, классическая и печальная. Как в том анекдоте про то, что чем крепче хозяйство, тем громче оно, извините, рушится.
А потом начались, как я это называю, паломничества: потянулись к ним в дом делегации, борцы за примирение семьи.
Мать его явилась: женщина солидная, с лицом печальным, будто на поминки собралась. Сестра Аллы примчалась, вся такая взволнованная, руками машет, как мельница на ветру. Уселись они за столом, тот самый, из массива, и давай, значит, капать на психику Илье.
Сидит наш Илья Петрович, виски руками сжимает, молчит. А она, Алла, побледневшая, как простыня, чай разливает. Прежние ее мольбы на коленях сменились теперь тихим, безропотным служением.
И вот мать его начинает, голосом вкрадчивым, убедительным:
— Сынок, да все мы через это проходим. Оступился человек, с кем не бывает. Но семья-то у вас крепкая, образцовая. Дом все же, хозяйство. Ты ведь всё это сам, с нуля, можно сказать, выстроил. Неужели из-за одной женской глупости, минутной слабости, всё прахом пустить? Надо, сынок, прощать, так положено.
А Илья Петрович молчит. Смотрит в окно, на свой участок ухоженный, и грустит. Но давление коллективное продолжалось: родни, долга, всяких там общественных предрассудков. Страшная сила — инерция быта.
Ну, и не развелись они. Люстра в гостиной по-прежнему по вечерам зажигалась и блестела, но тепла-то в этом свете уже никакого нет, холодный он стал.
Илья Петрович теперь уходил на работу затемно, возвращается затемно. Отпахивает свое, как и прежде, но молча, сосредоточенно. Будто не жизнь проживает, а тяжелую, бессрочную повинность отбывает.
А она, Алла, стала тише воды, ниже травы. Скользит по дому тенью, неслышно. Фарфоровая статуэтка. Живут, одним словом.
Жизнь их после того случая стала как отлаженный бездушный механизм. Близкие отношения умерли тихо, как растение без поливки.
Илья сначала брезговал, отстранялся, но он же молодой мужчина. Вроде наладилось, а потом сама Алла стала отговариваться: устала, голова болит. А потом уж и вовсе молчаливое такое отвержение. Прикоснёшься к ней, а у неё спина струной натянута, холодная статуя: красивая, но спать с ней в одной постели - удовольствия мало.
Быт, впрочем, шёл исправно. Ужины готовились, в доме было чисто. Илья на участке свои растения растил, зимой на рыбалку ездил. Но говорили они редко, мало. Попробуй Илья выйти за рамки сложившегося молчания, предложи что-нибудь: фильм посмотреть или просто поговорить, так Алла сразу начинала фырчать и язвить, словно мстила за ту ситуацию, за унижение.
Илья все же пытался семью сохранить:
- Может, посмотрим туры в Грецию? Солнца хочется. Или в Эмираты махнем.
А она, в телефон глядя, ледяным таким тоном отвечает:
- Зачем? Чтобы ты там тоже устроил сцену ревности у бассейна? Или будешь следить, с кем я поздороваюсь? Отдыхай один, если хочется.
- Да я и не закатывал никогда сцен, — удивлялся он. — Это ты изменяла, я простил, с тех пор молчу.
А она уже и не отвечает. Так и живут.
Но терпению, как известно, бывает конец. Особенно когда его на двух работах пашешь, а дома ледяная статуя вместо жены.
Вот и у него однажды лопнуло. Как струна перетянутая.
— Так жить нельзя, — говорил он, сжимая кулаки, чтобы не закричать. — Это ад какой-то. Не жизнь, а пытка. Может, нам к психологу сходить? Или честно решим, как быть.
А Алла на него взглянула с холодным таким, почти научным презрением, и говорит:
— Ты простил, вот и живи с этим, а как жить мне, я сама теперь решаю. Или передумал? Разводись.
И он, представьте, отступил, потому что развод — штука непростая. И не только из-за дома. Чувствовал он, что остается словно в вакууме. Родные косо смотрят, друзья сторонятся, а он и не понимает ничего. Мать звонит — а в голосе тревога и упрёк. Отец, который всегда его «настоящим мужчиной» считал, говорит сухими фразами, словно и не с сыном.
Вскрылось всё в одно воскресенье. Не выдержал Илья, приехал к родителям.
- Рассказывайте, что случилось? Что вы так на меня смотрите и фырчите?
— Илюша, не можем мы молчать. Видим, как Алла твоя худеет, вся на нервах. Звонит, плачет, жалуется.
— О чём жалуется? — ошеломлённо спрашивает Илья. — Что она говорит?
Отец тут ложкой о блюдце стучит, резко так, чего от него никогда не слыхали.
— Говорит, что ты её тиранишь: орёшь, угрожаешь. Боится она тебя!
У Ильи в глазах потемнело.
— Что?
— Илюша, — мать уже со слезами, — говорит, ты в ссорах жесток: толкал её, с кровати сбрасывал. Мы тебя не таким растили, что же ты так. И деньги… Копейки, говорит, выдаёшь, как прислуге.
Вот тут-то мир у нашего Ильи и рухнул окончательно. Измену простил, а она вон что придумала: сплела паутину лжи: тонкой, ядовитой, которая, как испарения, уже всех отравила.
Сидит он, смотрит на испуганные лица родителей, и понимает весь ужас положения.
- Я ее, значит, простил, по вашим уговорам, кстати. А она вот как за унижение отомстить решила, врет всем.
- Сынок…
- Что, сынок? Я когда-то кого-то обижал? Вы почему верите ей, а не своему сыну, которого с рождения знаете? Почему со мной не поговорили? Я никогда, слышите, никогда на неё руку не поднимал. Деньги… У нас карта общий счет, снимает сколько угодно. И сумма там всегда немалая, вот, - он открыл телефон, показал сумму на счете. – Да и у нее еще своя зарплата, которую я, кстати, никогда у нее не просил в семью вкладывать.
Смотрит он на родителей, а они глаза прячут, а он прямо чувствует сомнение, обидно ему.
Может, сломался бы, расстроился, но тут Светка, сестра, влетела