– Представляешь, Марин, я вчера у своих же дверей стояла как последняя попрошайка. С сумками подарков. А она, Анька эта, в щель мне сказала, что без звонка нельзя. И дверь закрыла. Свою же свекровь!
– Успокойся, Галя. Садись, чаю налью. С начала расскажи. Сына то хоть видела?
Я опустилась на стул тяжело, будто мешок с картошкой. Руки дрожали, и чашку взять не могла нормально. Марина налила мне чаю, придвинула сахарницу, села напротив и ждала. Она всегда так умела, слушать. Не перебивать, не советы давать раньше времени, а просто ждать, пока выговоришься.
– Алешку не видела, – выдавила я наконец. – Он на работе был. Только она. С ребенком на руках стояла, дверь придерживала, чтоб я не зашла, понимаешь? Как будто я воровка какая, а не бабушка родная.
– Да что ж такое случилось то между вами? Вроде первое время нормально все было.
Я хлебнула чаю обжигающего, слезы к горлу подступили опять. Откуда их столько берется, не понимаю. Казалось бы, уже все выплакала за эти месяцы.
– Нормально было, Мариш. Совсем другая девочка была, когда Алеша ее первый раз привел. Это года три с половиной назад уже. Помнишь, я тебе тогда звонила, радовалась?
– Помню. Говорила, что скромная такая, тихая.
– Во во. Тихая, глаза в пол, здравствуйте Галина Ивановна, до свидания Галина Ивановна. После ужина посуду помыла сама, без напоминаний. Я ж Алеше потом сказала, хорошая девочка, говорю, держись за нее. Он так светился весь, счастливый. Я рада была. Думала, ну все, теперь у сына семья будет, опора.
Марина кивнула, подперла щеку рукой. За окном уже смеркалось, февральские сумерки быстрые, холодные. У нее на кухне тепло было, уютно, пахло пирогами. Как давно я себе такого не позволяла, просто посидеть в гостях, отдохнуть.
– А как она вообще, откуда родом?
– Из Твери. Родители там живут, отец на заводе работает, мать в школе учительницей. Семья обычная, небогатая, но приличная. Аня у них одна, любимая. Приехала сюда учиться, в университет, на бухгалтера. Общежитие, потом съемная комната. С Алешей на работе познакомились, он уже инженером был, она практику проходила. Ну и закрутилось.
– Молодые, красивые, – вздохнула Марина. – А ты ей рада была?
– Рада, конечно. Мы с Виктором оба рады были. Хотя Витя, знаешь, он после инсульта того стал осторожнее, молчаливее. Но и он одобрял. Говорил, пусть женится, если любит. Мы же понимали, что нам уже лет немало, внуков хочется. Алешка у нас один, поздний. Я в тридцать рожала, намучилась тогда. Больше не получилось. Так что вся надежда на него.
Я замолчала, вспоминая те первые встречи. Аня действительно была приятной. Не красавица, нет, обычная. Среднего роста, светлые волосы до плеч, лицо круглое, глаза серые. Одевалась просто, без этих ужасных вырезов и обтягивающего, как у некоторых. Говорила мало, больше слушала. Когда я показывала ей квартиру, она кивала, улыбалась неуверенно, комплименты делала. Какая у вас чистота, говорила, какой уют. Я ж старалась всегда, чтобы дом был как с картинки. Трехкомнатная хрущевка наша, конечно, не дворец, но я каждый угол знала, каждую вещь на месте держала.
– Они сразу у вас жить остались?
– Нет, что ты. Первое время снимали квартиру вдвоем, однокомнатную на окраине. Алеша зарплату получал нормальную, Аня тоже подрабатывала. Справлялись. Но деньги уходили, понятное дело, на аренду большая часть. Я им иногда помогала, продукты привозила, борщ сварю, в контейнерах передам. Аня благодарила, но видно было, что ей неловко. Гордая.
– Это не плохо, гордость, – заметила Марина.
– Не плохо, согласна. Только когда в меру. А у нее эта гордость потом во что вылилась, ты дослушай.
Я отпила еще чаю, взяла со стола печенье, но есть не стала, просто крошила его на тарелке. Нервы, наверное.
– Потом, это уже почти два года назад было, появилась возможность купить квартиру. В новостройке, в районе Новый Берег, слышала про такой?
– Ну да, там строят много сейчас.
– Вот. Алеша узнал, что дают хорошие условия по ипотеке, господдержка какая то, проценты низкие. Он загорелся, стал бумаги собирать. Аня тоже за. Двухкомнатная квартира, не огромная, но своя. Мы с Витей, конечно, обрадовались. Хотели даже помочь деньгами на первый взнос, но у нас не так много было. Пенсии маленькие, Витя после инсульта работать не мог, я одна тянула. В магазине продавцом, потом еще подработки по выходным.
– Тяжело тебе, Галь.
– Да ничего, привыкла. Лишь бы детям помочь. Короче, они оформили эту ипотеку, первый взнос как то наскребли, частично родители Анины помогли. И вроде все хорошо, только вот стройка затянулась. Обещали сдать через год, а прошло уже полтора, и конца не видно. Ключи все откладывают, откладывают.
– И они продолжали снимать?
– А вот тут, Марина, я и совершила свою главную ошибку. Я же хотела как лучше, понимаешь? Вижу, они деньги на аренду выкидывают, которые могли бы на ремонт будущий откладывать. И предложила им переехать к нам. Живите, говорю, с нами, пока дом не сдадут. Места хватит, комната у вас будет отдельная, большая. Не тратьтесь на чужое жилье, копите лучше.
Марина вздохнула, покачала головой.
– И они согласились?
– Сразу нет. Алеша колебался, Аня вообще отнекивалась. Говорила, что не хочет нас стеснять, что привыкли уже сами. А я настаивала. Ну какое стеснение, говорю, вы же семья. И потом, мне одной с Витей тяжеловато, помощь нужна. Он после инсульта слабый стал, за ним глаз да глаз. Алеша на работе с утра до вечера, приедет поздно, а днем я одна. Вот и думала, Аня дома будет, поможет, если что. И самой не так скучно.
– Ну и переехали?
– Переехали. Это год и три месяца назад было, в ноябре. Вещей у них немного, привезли, разложили. Комнату им отдали нашу с Витей, самую большую. Сами в маленькую перебрались, на раскладушке спали. Но ничего, потерпеть можно. Главное, чтоб молодым хорошо было.
Я замолчала, вспоминая те первые недели. Как Аня осторожно ходила по квартире, старалась не шуметь, спрашивала разрешения на каждую мелочь. Можно я постираю? Можно утюг возьму? А не помешаю, если музыку включу? Я разрешала, конечно. Говорила, чувствуйте себя как дома. Только вот как дома она так и не почувствовала, видимо. Или почувствовала слишком хорошо, решила, что можно диктовать правила.
– Первые месяцы было нормально, – продолжила я. – Готовили вместе, я ее учила борщ варить так, как Алеша любит. Она училась, записывала даже. Убирались по очереди, стирка, глажка. Все по человечески. Виктор молчал больше, телевизор смотрел, газету читал. Анька к нему относилась вежливо, но сдержанно. Чай предложит, спросит, как самочувствие. Но теплоты не было. Я думала, ничего, время, притрутся.
– А потом что случилось?
– Потом она забеременела.
Это я сказала почти шепотом, будто в этом была вся суть. Марина выпрямилась, глаза округлила.
– Ну так это ж радость! Внук!
– Радость, конечно, – кивнула я. – Я так обрадовалась, когда Алеша сказал. Плакала от счастья. Мы с Витей столько ждали этого. Внук, понимаешь, продолжение рода. Я уж думала, не доживу. А тут на тебе, беременность. Все врачи говорят, что нормально все, без осложнений. Аня тогда бросила работу, сказала, что устает сильно, хочет беречься. Ну и правильно, думаю. Пусть дома сидит, отдыхает, я ей помогу.
– И помогала?
– А как же. Все взяла на себя. Готовка, уборка, стирка. Говорю, Анечка, ты лежи, отдыхай, ничего не делай. Она и не делала. Лежала в комнате, книжки читала, телефон листала. Иногда выходила на кухню, чай попить. Я ей витамины покупала, фрукты, творог домашний. Старалась. Алеша тоже старался, но он на работе до позднего. Приедет, к ней сразу, спросит, как самочувствие, что хочет. Она говорила мало, больше молчала.
– Может, токсикоз был? Плохо ей?
– Токсикоз был, да. Первые месяцы тошнило. Запахи не переносила. Я поняла, перестала при ней готовить мясо, рыбу. Окна открывала, проветривала. Но чем дальше, тем больше она отстранялась. Я предлагала погулять вместе, говорила, свежий воздух полезен. Она отказывалась. Я советы давала, как во время беременности себя вести, что есть, как спать. У меня ж опыт был, я Алешку рожала, знаю, каково это. А она слушала вполуха, потом говорила, спасибо Галина Ивановна, я у врача все спрошу. Вот так, понимаешь? Как будто я не в тему лезу.
Марина налила себе еще чаю, помешала сахар задумчиво.
– Ну она молодая, ей кажется, что врачи лучше знают.
– Врачи, конечно, знают, – согласилась я. – Но разве мать опыт заменишь? Я ж не вредное советовала, а по делу. Но ладно, думаю, пусть. Главное, чтоб здорова была и ребенок.
Прошло еще несколько месяцев. Живот у Ани рос, она стала еще медлительнее, раздражительнее. Я понимала, гормоны, перестройка организма, тяжело. Сама через это проходила. Только вот у меня терпения хватало не огрызаться на свекровь, которая мне, между прочим, только добро желала.
– А Виктор то как? Он то с ней ладил?
– Витя старался не попадаться на глаза. Он вообще человек тихий, после инсульта стал еще тише. Но бывало, конечно, что неудобства создавались. У него координация нарушена была, иногда что то ронял, стакан, тарелку. Или телевизор громко включал, потому что плохо слышал. Я ему говорила, Вить, потише, люди в доме. Он старался, но не всегда получалось.
Вот однажды, это уже месяце на седьмом беременности было, Витя вечером смотрел новости. Громкость прибавил, чтоб расслышать. Аня в комнате лежала, дверь открыта была. Вдруг выходит, лицо такое недовольное, и говорит, можно потише, у меня голова болит и вообще ребенку нужен покой. Витя испугался, сразу звук убрал, извинился. А я не выдержала. Говорю, Аня, он у себя дома, ему тоже покой нужен, ему после болезни тяжело. Она на меня так посмотрела, холодно, и ушла обратно в комнату, дверь закрыла. С того дня она почти всегда дверь закрывала. Как будто от нас отгораживалась.
– Неприятно, конечно, – вздохнула Марина. – Но может, правда, ей тяжело было? Беременные бывают капризные.
– Капризные, Марин, это когда огурцов соленых хочется в три ночи. А это уже другое. Это когда человек начинает диктовать правила в чужом доме. Я старалась молчать, терпеть. Думала, ничего, родит, все наладится. Но нет. Только хуже становилось.
Я встала, прошлась по кухне, посмотрела в окно. Темно уже было совсем, фонари горели. Где то там, через весь город, моя квартира. Витя, наверное, уже ужин разогрел, один сидит, телевизор смотрит. Мне бы домой надо, а уходить не хочется. Здесь спокойно, здесь меня слушают, не осуждают.
– Ты присядь, Галь, еще расскажи. Как дальше было?
Я вернулась за стол, обхватила чашку руками. Тепло от нее шло, приятное.
– Дальше напряжение все росло. Аня все чаще замыкалась в себе. Я пыталась говорить с ней, спрашивала, может, что то не так, может, я что обидное сказала. Она отвечала, что все нормально, просто устала. Но я же видела, чувствовала, что нормально не все. Она на меня смотрела как на помеху. Как будто я не свекровь, а квартирантка чужая. А я себя чувствовала как будто хожу на цыпочках у себя в доме.
Я пыталась поговорить с Алешей. Звала его на кухню, когда Ани не было рядом, говорила, сынок, может, вам правда лучше квартиру снять, чем так жить. Он отмахивался. Говорил, мама, все нормально, Аня просто переживает, скоро роды, нервничает. Потерпи немножко. Я терпела. А он был слеп, не видел, что творится. Или не хотел видеть.
– А может, он видел, но старался сгладить?
– Может быть. Только получалось плохо. Потому что он всегда был на ее стороне. Всегда. Если спор возникал, даже по мелочи, он вставал на ее защиту. Я ему говорю, Алеш, можно попросить Аню хоть иногда ужин готовить, я ж тоже устаю. Он отвечает, мама, она беременная, ей тяжело, ты же понимаешь. Я понимала. Но я тоже не железная была.
Однажды вечером, это уже совсем под конец было, я пришла с работы вымотанная. Весь день на ногах, клиенты скандалили, начальница ругалась. Приехала домой, вижу, на кухне гора посуды, никто не помыл. Витя спал, ему после обеда всегда спать надо. Аня в комнате сидела, музыку слушала в наушниках. Я молча посуду перемыла, ужин сготовила, накрыла на стол. Позвала всех. Поели. Аня поблагодарила, ушла обратно. Алеша задержался, помог убрать со стола. Я ему тогда сказала, устало так, без претензий. Говорю, Леш, мне правда тяжело все одной. Может, попросишь Аню хоть минимум делать, чай себе налить, тарелку за собой помыть. Он вздохнул, сказал, постараюсь, мам. Но ничего не изменилось.
– А родители Анины знали, как у вас дела?
– Не думаю. Она с ними общалась, конечно, по телефону, но вряд ли жаловалась. Они же хорошие люди, простые. Пару раз приезжали, гостинцев привозили, с Витей за столом сидели, разговаривали. Мне подарки дарили, благодарили, что помогаем. Я им улыбалась, говорила, что нам в радость. А внутри уже все кипело.
Переломный момент случился за месяц до родов. Аня к тому времени уже в декрет ушла, сидела дома постоянно. Я после работы приходила, сразу в дела, готовка, уборка. Витя после инсульта иногда ночами плохо спал, вставал, ходил по квартире, воду пил, в туалет. Шаркал тапками, бормотал что то. Я привыкла, не обращала внимания. Но Аня стала жаловаться, что не спит из за этого. Говорила, что ребенку нужен режим, ей нужен сон, а тут такой шум. Я попросила Витю ходить тише, он старался, но полностью избавиться от привычек невозможно.
И вот в один из вечеров, после очередного тяжелого дня, когда у Вити прихватило сердце, я весь вечер возилась с ним, вызывала врача на дом, Аня вышла на кухню и попросила, чтобы вечером была полная тишина. Сказала, что устала, что хочет спокойно посмотреть фильм и лечь спать рано. Я, честно, не выдержала. Весь накопленный гнев, обида, усталость вырвались наружу.
– Знаешь, Аня, – сказала я, и голос дрожал, – если тебе здесь так некомфортно, может, тебе к родителям съездить? Или в съемную квартиру? Мы тут как то сорок лет без указаний жили.
Она остановилась, посмотрела на меня удивленно.
– Галина Ивановна, я просто попросила…
– А я прошу не делать из моего дома санатория! – перебила я. – Мужу после инсульта покой нужнее, чем тебе! Он болеет, понимаешь? А ты только о себе думаешь!
Она побледнела, губы задрожали. Развернулась и ушла в комнату. Я осталась на кухне одна, трясущаяся вся. Понимала, что зря сорвалась, но слова уже не вернешь.
– И что дальше? – тихо спросила Марина.
– Дальше пришел Алеша с работы. Аня ему все рассказала, конечно, со своей стороны. Он зашел на кухню, лицо мрачное, сел напротив меня. Я сидела, чай пила, руки все еще тряслись. Он молчал долго, потом сказал, и голос у него был чужой, жесткий. Сказал, мама, она носит твоего внука. Ты могла бы и потерпеть. Я не поверила ушам своим. Говорю, и что, я и мой отец теперь должны молчать в своем доме? Ходить на цыпочках, дышать тихо? Он ответил, что не об этом речь, что я просто не понимаю, каково ей. А я поняла вдруг, что это конец. Что дальше так нельзя.
Я встала, посмотрела ему в глаза, сказала спокойно, хотя внутри все рвалось. Сказала, уезжайте. Снимайте квартиру, я помогу с арендой, сколько смогу. Но жить вместе больше не можем. Не получается у нас.
– Он что сказал?
– Сначала молчал. Потом кивнул. Сказал, хорошо, мама, если так лучше. И ушел. На следующий день они начали собираться.
Это были самые тяжелые дни. Молчаливые сборы, вещи в коробки, пакеты. Аня вообще со мной не разговаривала, только через Алешу. Он тоже молчал, угрюмый ходил. Витя не понимал, что происходит, спрашивал, куда это они, зачем. Я говорила, что так надо, что им пора отдельно жить. Он вздыхал, качал головой.
– А ты сама как себя чувствовала?
– Плохо. Очень плохо. Ночами не спала, плакала. Днем старалась держаться, делала вид, что все правильно. Но внутри раздирало. С одной стороны, облегчение, что не будет больше этого напряжения, этой холодности. С другой, чувство вины страшное. Что сына выгоняю, беременную невестку. Что внука не увижу, может.
Они нашли квартиру однокомнатную, недалеко от стройки той, где их будущее жилье. Съехали через неделю. Я, как обещала, стала помогать деньгами. Пятнадцать тысяч в месяц переводила на аренду. Для меня это было много, с нашей то пенсией и моей зарплатой. Но слово дала, держала. Алеша благодарил сухо, Аня вообще не благодарила. Встречались редко, по праздникам. Приезжали к нам на час, посидят, поговорят ни о чем, уедут. Я пыталась наладить отношения, готовила любимые блюда Алешины, расспрашивала Аню о самочувствии. Она отвечала коротко, вежливо, но холодно.
Марина вздохнула, покачала головой.
– Тяжело тебе было.
– Еще как. Но я держалась. Думала, вот родит она, все изменится. Ребенок сближает, правда ведь? Внук появится, я бабушкой стану, они поймут, что семья важнее обид.
Я так мечтала об этом. По ночам не спала, представляла, как буду внука на руках держать, как пеленки стирать, как гулять с коляской. Вязала пинетки, покупала распашонки, игрушки мягкие. Деньги откладывала на коляску, хорошую, дорогую. Хотела им сюрприз сделать.
– И родился внук?
– Родился. Максимом назвали. Это было пять месяцев назад, в сентябре. Алеша позвонил утром, сказал, что Аня в роддоме, родила ночью, мальчик, три килограмма двести, все хорошо. Я плакала от счастья. Витя тоже прослезился. Мы сразу поехали в магазин, купили цветы, шампанское, конфеты. Хотели на выписку приехать, порадоваться вместе.
Но Алеша сказал, что на выписку лучше не надо. Сказал, что там и так много народу будет, родители Анины приедут, друзья. Что суета, Аня устанет, лучше потом придем в гости, спокойно. Я согласилась, хотя сердце кровью обливалось. Выписка же, первый день ребенка дома, а меня нет рядом.
– Жестоко, – прокомментировала Марина.
– Жестоко, – повторила я. – Но я терпела. Ждала, когда позовут. Прошла неделя, вторая. Алеша присылал фотографии в телефон, Максимка такой крошечный, красивый. Я смотрела, сердце таяло. Просила приехать, говорила, что хочу посмотреть, помочь. Алеша отвечал, что Аня пока не готова к гостям, устает сильно, кормление каждые три часа, недосыпает. Потерпи, мама, чуть позже.
Наконец, через три недели, он разрешил приехать. Я так готовилась. Купила торт, фрукты, пеленки новые, подгузники. Оделась красиво, причесалась. Приехала к ним, руки тряслись, когда звонила в дверь.
Аня открыла. Бледная, круги под глазами, волосы в хвосте. На руках сверток розовый, Максим. Она поздоровалась сухо, пригласила войти. Квартира была в беспорядке, что нормально для молодых родителей, я понимала. Вещи детские везде, бутылочки, пеленки. Я сняла обувь, прошла в комнату, села на диван. Аня стояла, ребенка качала.
– Садись, Галина Ивановна, – сказала она.
– Спасибо, Анечка, – ответила я. – Давай я на тебя посмотрю, внучка моего подержу…
Она вздрогнула, прижала ребенка к себе.
– Он только заснул. Не надо будить.
Я замолчала. Села так, смотрела издалека. Максимка спал, личико сморщенное, крошечное. Я еле сдерживала слезы. Хотелось взять его, прижать, почувствовать запах младенца. Но не дали.
– Хочешь чаю? – спросила Аня, но голос был без тепла.
– Не откажусь.
Она положила ребенка в кроватку, пошла на кухню. Я осталась в комнате, сидела тихо, боялась пошевелиться. Алеша был на работе, дома никого, кроме нас. Аня вернулась минут через десять, принесла чашку чая, без печенья, без ничего. Поставила на стол, села в кресло напротив. Молчала.
Я пыталась разговорить ее, спрашивала, как роды прошли, как кормление, спит ли по ночам. Она отвечала односложно. Нормально. Справляюсь. Да, плачет. Я предлагала помощь, говорила, что могу приезжать, посидеть с ребенком, пока она отдохнет, или уборку сделать, еду приготовить. Она отказывалась. Говорила, что справляется сама, что не хочет никого обременять.
Я просидела у них час. Чай выпила, на внука посмотрела из кроватки. Больше ничего. Попрощалась, ушла. По дороге домой плакала в автобусе. Люди смотрели, наверное, думали, что беда какая. А у меня и правда беда была. Внук есть, а бабушки как будто нет.
– Господи, Галь, – прошептала Марина. – Как же так?
– Вот так. С тех пор прошло больше четырех месяцев. Видела я Максимку раз пять, не больше. И то мельком. Приезжала по приглашению, но приглашали редко. Алеша иногда заезжал ко мне сам, без Ани и ребенка. Сидел, рассказывал, как дела. Я спрашивала, почему Аня не приезжает, не дает мне внука увидеть нормально. Он говорил, что ей тяжело, что ребенок маленький, что боится инфекций, что у вас, мол, Витя болеет, вдруг чем заразит. Я обижалась. Витя после инсульта, никаких инфекций у него нет. Но молчала. Боялась опять поссориться.
Деньги на аренду продолжала переводить. Каждый месяц, как часы. Хотя нам самим с Витей трудно было. Его лекарства дорогие, моя зарплата маленькая, пенсия копейки. Но обещала же, значит, держу слово.
– А они не предлагали перестать помогать, когда ребенок родился?
– Нет. Молчали. Брали и молчали. Алеша иногда спасибо говорил, но без особой теплоты. Аня вообще никак не реагировала. Как должное воспринимала.
Время шло. Зима пришла, холодная. Я все реже видела внука. Фотографии присылали, видео короткие. Максимка рос, менялся, а я рядом не была. Это разрывало меня. Я звонила, спрашивала, можно ли приехать. Аня всегда находила причину отказать. То к врачу едут, то гости другие, то устала, то ребенок болеет, нельзя, карантин. Я верила, потому что хотела верить. Думала, ну не может же она специально меня избегать, наверное, правда причины есть.
И вот вчера я не выдержала. Набрала продуктов, игрушек, котлет наготовила домашних, Алеша любит. Думала, сюрприз сделаю, приеду без предупреждения, порадую. Представляла, как она откроет дверь, удивится, а я скажу, вот, мол, проездом была, решила заскочить. И все наладится. Может, мы поговорим наконец нормально, она увидит, что я не враг, что я просто бабушка, которая хочет внука любить.
Поехала к ним днем, когда Алеши не было. Позвонила в дверь. Аня открыла не сразу, минуты через две. На руках Максим был, в комбинезончике полосатом. Увидела меня, глаза расширились.
– Галина Ивановна? А мы вас не ждали.
– Да я вот, проездом, – говорю бодро, хотя внутри уже сжалось все. – Думаю, заскочу. Внучка повидать, вам помочь. Котлет принесла, Алеша любит.
Она стояла в дверях, не приглашала войти. Смотрела на меня, и в глазах было что то вроде испуга. Или раздражения. Не пойму до сих пор.
– Вы бы позвонили… У нас все свои планы. И вообще, без предупреждения как то неудобно.
Я стояла с этими сумками тяжелыми, руки затекали. Смотрела на нее, не верила ушам.
– То есть… мне даже за порог нельзя?
– Просто сейчас не время. Алексей на работе. Я одна. Извините.
И дверь закрыла. Медленно, но закрыла. Я осталась на площадке. Стояла, не знаю, сколько. Может, минуту, может, пять. Потом спустилась вниз, оставила сумки у их двери и уехала.
Марина закрыла лицо руками.
– Боже мой, Галечка, как же тебе больно было.
– Больно, – кивнула я. – Так больно, что не описать. Всю дорогу домой трясло меня. Витя увидел, испугался, думал, давление. А я просто села и разрыдалась. Первый раз вот так, навзрыд. Он обнял, молчал, гладил по спине. Потом спросил, что случилось. Я рассказала. Он вздохнул тяжело, сказал, что сожалеет. Но что делать, не знает.
Я тоже не знаю. Поэтому к тебе пришла. Поговорить надо было. А то я с ума сойду.
Марина встала, подошла ко мне, обняла крепко. Я уткнулась ей в плечо, дала себе волю поплакать еще немного. Потом выпрямилась, вытерла глаза платком.
– И что я теперь делать буду, Марин? Ума не приложу.
– А ты хочешь что то делать? Или оставить как есть?
– Оставить не могу. Это же мой внук. Я его почти не знаю. А он меня вообще не знает. Вырастет, даже не будет помнить, что бабушка есть. Это неправильно.
– А поговорить с Алешей? Серьезно так, по душам?
– Говорила. Много раз. Он всегда Аню защищает. Говорит, что она устает, что ей трудно, что я должна понять. А мне что, не трудно разве? Я деньги последние отдаю на их аренду, себе в чем то отказываю, а благодарности ноль. Только дверь в лицо.
Марина задумалась, потом спросила осторожно.
– А может, дело не только в усталости? Может, она на тебя за что то обижена? За ту ссору, когда вы вместе жили?
– Может быть, – согласилась я. – Но ведь я не специально. Я не со зла. Просто не выдержала. И потом, столько времени прошло. Неужели нельзя простить? Я же простила ей все. И то, что она мужа моего больного не уважала, и то, что в доме моем командовала. Простила и помогаю. А она?
– Люди по разному прощают, – вздохнула Марина. – Некоторые быстро, некоторые долго. А некоторые вообще не прощают.
– Вот и Аня, видимо, не из прощающих.
Мы помолчали. За окном совсем стемнело, часы показывали половину девятого. Надо бы домой, думала я. Витя ужинать будет, один там.
– Знаешь, Галь, – сказала Марина тихо. – Может, тебе стоит отпустить на время? Не бегать к ним, не звонить каждый день, не настаивать. Просто отойти, дать им пространство. Может, когда почувствуют, что тебя нет рядом, сами потянутся.
– Или не потянутся, – возразила я. – И тогда я вообще внука потеряю.
– А сейчас ты его разве не теряешь?
Вопрос был справедливый. Я действительно теряла Максима, несмотря на все попытки быть рядом.
– И деньги тоже перестать переводить? – спросила я горько.
– Не знаю. Это уж тебе решать. Но по мне, так если они тебя в упор не видят, не ценят, зачем им помогать? Они взрослые люди, справятся.
Справятся. Конечно, справятся. Алеша зарабатывает неплохо, Аня в декрете, но пособие какое то получает. Снимут квартиру подешевле, если надо. Или родители Анины помогут. Обойдутся без меня.
– Только вот как же внук то? – прошептала я. – Он же не виноват. Он маленький, ему нужна бабушка.
– Бабушка нужна, – согласилась Марина. – Но не такая, которую в дом не пускают. Это не бабушка, это мучение. Для тебя и для него тоже, по большому счету. Если ребенок видит, что мать с бабушкой холодно общаются, он это впитывает. Может, лучше совсем никак, чем вот так, через боль и обиды.
Я знала, что она права. Но принять это было невыносимо трудно.
– Я просто не понимаю, за что, – сказала я, и голос сорвался опять. – За что она меня так ненавидит? Я же ничего плохого не сделала. Ну да, сорвалась тогда, наговорила. Но ведь извинилась потом. И помогаю, как могу. Почему этого мало?
– Может, для нее вообще ничего не будет достаточно, – тихо ответила Марина. – Бывают люди, которые держат обиду годами. Или вообще не способны на близость со свекровью, какая бы она ни была.
– Или она просто плохая, – сказала я зло. – Черствая, неблагодарная.
– Может быть. А может, у нее свои причины, о которых ты не знаешь.
– Какие причины? – вскинулась я. – Я ей что, обидчица? Я, которая последнюю рубаху отдам?
– Галь, успокойся. Я не сужу тебя. Просто пытаюсь понять ситуацию со всех сторон.
Я вздохнула, потерла виски. Голова раскалывалась. Устала. Так устала от всего этого.
– Прости, Марин. Я не на тебя. Просто… не знаю уже, что думать.
– Ничего, понимаю. Слушай, может, правда стоит сделать паузу? Месяц хотя бы не звонить, не приезжать, не переводить деньги. Посмотришь, как они отреагируют. Если позвонят, извинятся, позовут в гости, значит, еще не все потеряно. А если молчать будут, ну что ж… Значит, так тому и быть.
– А если молчать будут, я внука вообще не увижу.
– Увидишь, когда подрастет. Рано или поздно дети вырастают, начинают сами решать, с кем общаться. Может, Максим сам к тебе придет, когда постарше станет.
– Это ж годы ждать.
– Ну а что делать? Силой любовь не заставишь.
Я встала, начала собираться. Надела куртку, намотала шарф. Марина проводила меня до двери, обняла на прощание.
– Ты держись, Галечка. Все как то устаканится. Время лечит.
– Спасибо, Мариш. За то, что выслушала.
– Да ты что. Приходи еще, когда душа болит. Я всегда рада.
Вышла я на улицу, холод в лицо ударил. Пошла к остановке, села в автобус. Ехала, смотрела в окно, думала. О том, что сказала Марина. О том, что делать дальше.
И чем больше думала, тем яснее становилось. Надо заканчивать с этим. Хватит унижаться, хватит бегать за ними, как собака. Хватит отдавать последнее и не получать взамен ничего, кроме холодности.
Приехала домой. Витя встретил, спросил, как у Марины. Я сказала, что хорошо, поговорили. Он кивнул, не стал допытываться. Поужинали молча, телевизор посмотрели. Потом я легла спать, но сон не шел. Лежала, смотрела в потолок, прокручивала в голове все разговоры, все встречи с Аней и Алешей. Искала момент, когда все пошло не так. И не могла найти.
Может, оно изначально было обречено? Может, Аня с самого начала меня недолюбливала, просто скрывала? Или я правда что то сделала не так, обидела, не заметив? Вопросы без ответов мучили меня до утра.
Утром, когда Витя еще спал, я села за стол, взяла телефон. Написала Алеше сообщение. Коротко, без эмоций. Написала, что больше не буду переводить деньги на аренду. Что считаю, что помогла достаточно, и пора вам самим справляться. И что приезжать без приглашения не буду, но буду рада, если позовете.
Отправила. Села, ждала ответа. Пришел он через час. Алеша написал, хорошо, мама, понял. Спасибо за помощь. Все. Ни слова больше. Никаких вопросов, почему, что случилось. Просто принял и все.
Я закрыла телефон, положила на стол. И заплакала. Тихо, чтобы Витя не услышал. Плакала от облегчения и от боли одновременно. Облегчение, что наконец приняла решение, перестала мучиться. Боль, что сын даже не спросил, почему я так решила.
Прошло две недели с тех пор. Алеша не звонил. Аня тоже. Фотографии Максима присылали в общий семейный чат, где еще родители Анины, но мне лично ничего. Я смотрела на эти фотографии, сердце сжималось. Максимка рос, улыбался уже, такой хорошенький. А я его не видела вживую.
Несколько раз хотела набрать номер, позвонить, спросить, как дела. Но останавливала себя. Зачем? Чтобы услышать опять отговорки? Чтобы почувствовать себя ненужной? Нет. Хватит.
И вот сегодня опять пришла к Марине. Просто посидеть, поговорить. Она встретила, чай налила, как всегда. Спросила, как дела, как Витя. Я рассказала. Про сообщение, про тишину после него.
– И как ты себя чувствуешь? – спросила она.
– Не знаю, Марин. По разному. Иногда легче, иногда тяжелее. Скучаю по внуку ужасно. Но понимаю, что по другому не могла. Не могла я дальше так жить, унижаться.
– Правильно сделала, – кивнула Марина. – Достоинство важнее.
– А внук?
– Внук вырастет, сама говорила. Может, потом все наладится.
– А может, и нет, – грустно улыбнулась я.
Мы сидели, пили чай, молчали. За окном февраль темнота, холод. Где то там мой внук растет без меня. Где то там мой сын живет, отдалившийся, чужой. И я ничего не могу сделать. Просто принять и жить дальше.
– Знаешь, – сказала я вдруг, – самое страшное не то, что Аня меня не любит. Это я пережить могу. Самое страшное, что Алеша выбрал ее, а не меня. Что он смотрит на меня теперь ее глазами. Будто я не мать ему, а помеха какая то.
– Так бывает, – тихо ответила Марина. – Мужчины часто выбирают жен. Это нормально, наверное. Семью свою новую строят.
– Нормально, – согласилась я. – Но больно.
– Больно, – повторила она.
Мы еще немного посидели, потом я собралась уходить. Марина проводила, как всегда. На прощание сказала, что двери всегда открыты, приходи, когда хочешь.
– Спасибо, Мариш. Ты настоящая подруга.
– Да ты что. Мы сорок лет дружим, куда уж больше.
Вышла на улицу, пошла к остановке. Ветер холодный, снег подметает. Закуталась в шарф, шла быстро. Думала о том, что дома Витя ждет. Надо ужин готовить, таблетки ему давать, телевизор включить. Жизнь продолжается, несмотря ни на что.
Села в автобус, устроилась у окна. Ехала, смотрела на огни города. Где то в одной из этих квартир мой Максимка спит в кроватке. А я еду домой, одна, без него.
Приехала, поднялась на свой этаж. Ключи достала, открыла дверь. Витя в комнате телевизор смотрел, обернулся, улыбнулся.
– Пришла? Как Марина?
– Хорошо, – ответила я. – Все хорошо.
Сняла куртку, прошла на кухню. Начала готовить ужин. Картошку чистила, думала. О том, что будет дальше. Позвонят ли они когда нибудь. Захотят ли помириться. Или так и будет тянуться эта пустота между нами.
Не знаю. Честно, не знаю. Загадывать не хочу. Просто живу день за днем. Работаю, дом веду, за Витей ухаживаю. По выходным на дачу ездим, там сад у нас. Скоро весна, надо будет грядки готовить, рассаду сажать. Витя помогает, как может. Вместе справляемся.
А Алеша с Аней… Пусть живут, как хотят. Я свое сделала, помогла, как могла. Больше не буду навязываться. Если захотят, сами придут. А если нет, значит, так судьба.
Внука жалко. Очень жалко. Но ничего не поделаешь. Не могу же я силой любовь вымогать. Или внимание. Это не любовь будет, а мучение для всех.
Может, правда время все расставит по местам. Максим подрастет, начнет спрашивать, где бабушка. Может, Алеша одумается, поймет, что мать у него одна, и терять ее глупо. А может, ничего этого не будет. И я просто буду жить дальше, со своей болью и своей тоской.
Не знаю. Устала гадать. Устала надеяться. Просто живу.
Ужин приготовила, позвала Витю. Сели, поели. Он рассказывал что то про новости, про соседей. Я слушала вполуха, кивала. Потом посуду помыла, чай заварила. Сели в комнате, телевизор включили. Какой то сериал показывали, про любовь, про семью. Смотрела и думала, как же это все нереально. В жизни все сложнее, больнее, запутаннее.
Легли спать поздно. Витя уснул сразу, храпит тихонько. А я лежала, смотрела в темноту. Вспоминала Максимкино личико, крошечные ручки. Как бы я хотела его обнять, поцеловать, убаюкать. Но нельзя. Не пускают.
Слеза по щеке потекла, потом еще одна. Вытерла, повернулась на бок. Закрыла глаза, попыталась заснуть. Не получалось. Мысли крутились, боль не отпускала.
Наконец, ближе к утру, забылась тяжелым сном. Снилось что то про Алешку маленького, про то, как я его на руках качала, колыбельные пела. Проснулась от будильника, встала, пошла на кухню. Новый день начался. Обычный, серый, февральский.
Витя проснулся, я завтрак приготовила. Поели, он таблетки принял. Я на работу собралась, оделась, вышла. Холод, слякоть, автобус переполненный. Доехала, весь день на ногах. Устала, но деваться некуда. Деньги нужны, жить на что то надо.
Вечером вернулась, снова ужин, снова телевизор. Так и крутится жизнь, день за днем, неделя за неделей. А внутри пустота. И тоска.
Иногда беру телефон, открываю фотографии Максима, которые Алеша присылает в чат. Смотрю, улыбаюсь сквозь слезы. Такой хорошенький, родной. И такой недоступный.
Хочется написать, позвонить, спросить, как он, что нового. Но не пишу. Обещала себе не навязываться. Держу слово.
Прошел месяц с того дня, как перестала деньги переводить. Ни звонка, ни сообщения от них. Как будто я исчезла из их жизни, и им все равно. Это больно. Невыносимо больно. Но ничего не могу сделать.
Марина звонила пару раз, спрашивала, как дела. Я говорила, что нормально, живем. Она предлагала встретиться, я отказывалась. Не хотела опять нагружать ее своими переживаниями. Да и говорить об этом стало еще тяжелее. Словами не описать эту боль, эту пустоту.
Витя чувствует, что я не в себе. Спрашивает иногда, не заболела ли. Я отмахиваюсь, говорю, что все хорошо, просто устала. Он не настаивает. Он вообще деликатный, не лезет в душу. После инсульта стал еще тише, еще осторожнее.
Иногда думаю, что хорошо, что он не знает всех деталей. Что я не рассказываю ему, как именно обстоят дела с Алешей и Аней. Он бы расстроился, может, давление подскочило бы. Зачем ему это, он и так слабый.
Так что несу все сама. Молча, терпеливо. Как всю жизнь несла.
Наступила весна, снег растаял, потеплело. Поехали на дачу, начали огород готовить. Витя землю копал потихоньку, я рассаду высаживала. Работа отвлекала, это хорошо. Руки заняты, голова не думает.
Соседка по даче, тетя Валя, спросила, почему Алешу давно не видела. Я соврала, сказала, что у него работы много, не успевает. Она кивнула, поверила. Не стала рассказывать правду. Зачем? Жалеть начнет, расспрашивать. Не надо мне жалости.
Приехали домой вечером, усталые, но довольные. Хоть какое то дело сделали, какая то польза. Ужинали, телевизор смотрели. Потом спать легли.
И вот сегодня, спустя почти два месяца тишины, Алеша позвонил.
Я как раз с работы шла, телефон зазвонил, имя его на экране. Сердце ёкнуло, руки задрожали. Ответила, стараясь говорить спокойно.
– Алло.
– Привет, мам. Как дела?
Голос обычный, без эмоций. Как будто ничего не было.
– Нормально, – ответила я. – Работаем. А у вас?
– Тоже нормально. Максим растет, уже агукает.
Хотелось спросить миллион вопросов. Как он выглядит, что умеет, здоров ли. Но я сдержалась.
– Хорошо, – только и сказала.
Пауза. Слышно было, как он дышит в трубку. Потом говорит.
– Мам, хотел сказать. Мы со стройки ключи получили наконец. Квартира готова, через месяц переезжаем. Хотел тебя предупредить.
– Поздравляю, – сказала я. – Рада за вас.
Еще пауза. Потом он неуверенно.
– Может, приедешь как нибудь, посмотришь? Ремонт делать будем, может, посоветуешь что.
Я остановилась посреди улицы. Люди обходили меня, а я стояла, не зная, что ответить.
– Посмотрю по времени, – наконец выдавила. – Если позовете, приеду.
– Позову, конечно. Ну ладно, мам, мне идти надо. Пока.
– Пока.
Отключился. Я стояла с телефоном в руке, не понимая, что сейчас произошло. Он позвонил. Пригласил приехать. Неужели лед тронулся?
Или это просто вежливость? Формальность? Позовет, но так, для галочки, чтоб потом не говорили, что мать не пригласили?
Не знаю. Опять не знаю. И эта неопределенность убивает.
Пришла домой, рассказала Вите. Он обрадовался.
– Вот видишь, – говорит. – Значит, не все потеряно. Позвал же.
– Позвал, – кивнула я. – Посмотрим, что дальше будет.
Не хочу обольщаться. Не хочу опять надеяться, а потом разочароваться. Хватит с меня этих качелей.
Но внутри, где то глубоко, искорка надежды зажглась. Маленькая, слабая, но зажглась. Может, правда что то изменится? Может, они одумались, поняли, что я не враг? Может, Аня смягчилась?
А может, ничего этого нет. Может, просто приличия ради позвонил. Чтоб не выглядеть совсем уж бессердечным.
Время покажет. Как всегда, время.
А пока живу, как живу. Работаю, дом веду, огород сажаю. Жду. Молча, терпеливо. Может, дождусь. А может, нет.
Но что мне остается? Только ждать и надеяться. Другого не дано.
Сегодня снова к Марине заходила. Рассказала про звонок Алешин. Она обрадовалась, сказала, что это хороший знак. Я пожала плечами.
– Не знаю, Марин. Не хочу загадывать.
– Ну а вдруг правда помиритесь? Вдруг все наладится?
– Вдруг, – согласилась я. – Только я уже не верю в эти "вдруг".
Мы сидели, чай пили, и вдруг Марина спросила.
– А если они сейчас позвонят, извинятся, пригласят, как раньше будете? Сможешь простить?
Я задумалась. Честно не знала ответа.
– Не знаю, – призналась. – Слишком много уже наговорили. И слишком много промолчали.
– Значит, обида осталась?
– Обида, боль, разочарование. Все осталось. И не знаю, пройдет ли когда нибудь.
– А внук? Ради него не попробуешь опять сблизиться?
– Ради внука попробую, конечно. Но не знаю, получится ли. Не знаю, хватит ли у меня сил опять открыться, опять подставиться под удар.
Марина вздохнула, покачала головой.
– Тяжело тебе, Галечка. Очень тяжело.
– Тяжело, – согласилась я. – Но что делать? Жить надо. С этим грузом, с этой болью, но жить.
– И что ты будешь делать дальше?
Я посмотрела в окно. Там уже темнело, вечер наступал. Скоро домой идти.
– Жить, – повторила я. – С Виктором жить. Сад на даче доделать. А там… посмотрим. Может, одумаются. А может, и нет. Привыкать надо, видно.
– А если сын позвонит? Если извиняться начнут?
Я пожала плечами. В глазах пустота была и усталость. Такая усталость, что даже говорить тяжело.
– Не знаю, Марин. Не знаю. Слишком много уже наговорили. И слишком много… промолчали.
Это была правда. Мы с Алешей и Аней столько недосказанного между собой оставили. Столько обид, недопониманий. И теперь эта пропасть между нами такая глубокая, что не знаю, можно ли ее преодолеть.
Но буду надеяться. Тихо, без иллюзий, но буду. Потому что других вариантов нет. Потому что это мой сын и мой внук. И как бы ни было больно, я не могу просто вычеркнуть их из жизни.
Буду ждать. И если позовут, приду. Но навязываться больше не буду. Хватит. Достоинство важнее.
Вышла от Марины, пошла к остановке. Автобус ждала долго, замерзла. Села, устроилась у окна. Ехала и думала. О том, что там, в новой квартире, будет дальше. Позовут ли на новоселье. Дадут ли увидеть Максима нормально, не через порог.
А главное, захотят ли сами. Или опять из вежливости, для приличия.
Не знаю. И это незнание тяжелее всего.
Приехала домой. Витя встретил, помог куртку снять. Спросил, как Марина. Я ответила, что хорошо. Он улыбнулся, ушел в комнату.
Я осталась на кухне. Села за стол, положила голову на руки. Сидела так долго, не двигаясь. Думала. О жизни, о судьбе, о том, что все могло быть иначе.
Если бы я не предложила им жить вместе. Если бы промолчала тогда, на кухне, не сорвалась. Если бы Аня была другой. Если бы Алеша был сильнее, не поддавался ей.
Много "если бы". Но толку от них? Прошлое не вернешь, не исправишь.
Встала, начала ужин готовить. Механически, без мыслей. Руки сами делали привычные движения. Картошку почистила, мясо нарезала, на сковороду.
Позвала Витю. Сели, поели. Молча, каждый о своем. Потом посуду помыла, чай заварила. Сели в комнате, включила телевизор.
Какой то фильм показывали, мелодрама. Смотрела и плакала. Тихо, чтоб Витя не видел. Но он заметил, наверное. Подошел, обнял за плечи.
– Все будет хорошо, Галь. Вот увидишь.
Хотелось верить. Так хотелось. Но внутри было пусто и холодно.
– Да, Вить. Все будет хорошо.
Сказала это больше для него, чем для себя. Он успокоился, вернулся в кресло. Досмотрели фильм, легли спать.
Лежала в темноте, слушала его тихое дыхание. Думала о Максимке, о том, что он сейчас делает. Спит, наверное, в кроватке. Или плачет, а Аня его качает. Или Алеша.
А я здесь. Одна. Без них.
И эта боль, эта тоска не проходит. Ноет где то глубоко, постоянно. Привыкла уже почти, но не легче от этого.
Заснула под утро, тяжело. Снились опять странные сны, путаные. Проснулась разбитая, голова болела. Встала, пошла на кухню. Витя уже чай пил, газету читал.
– Доброе утро.
– Утро, Галь. Как спалось?
– Нормально, – солгала.
Позавтракали, я на работу собралась. День опять длинный, тяжелый. Но ничего, переживу. Как всегда.
Вечером вернулась, и опять все по кругу. Ужин, телевизор, сон. И так каждый день. Одно и то же, без просвета.
Только иногда телефон смотрю, на фотографии Максимкины. И тогда чуть легче. Вижу его, значит, он есть. Растет. Может, когда нибудь я его обниму.
А может, нет.
Но жить надо. Несмотря ни на что, жить надо.
И я живу. Потому что выбора нет. Потому что это моя жизнь, такая, какая есть. С болью, с тоской, с надеждой маленькой, еле теплящейся.
И что будет дальше, не знаю. Никто не знает. Время покажет. Как всегда.