Иван Ильич, человек уже немолодой, вдовец — стоял у окна своего дома и глядел на улицу. Он не спешил выходить: суета праздника всегда тревожила его больше, чем радовала. Он помнил Масленицы прежних лет — шумные, пьяные, с песнями до хрипоты и ссорами к вечеру. Тогда ему казалось, что за внешней радостью скрыта какая-то пустота, и это чувство не покидало его и теперь.
Мимо окна прошла его невеста, бывшая крепостная, Прасковья, с блюдом блинов. Лицо её было усталое, но светлое. Она улыбнулась Ивану Ильичу и сказала просто:
— Пойдёмте к людям!
Иван Ильич взял шапку и вышел. На площади уже собрались мужики и бабы, кто с гармошкой, кто с детьми на руках. Молодёжь каталась с горы, старики стояли в стороне и молча смотрели, будто проверяя, не изменилось ли что в мире с прошлой зимы.
Когда Иван Ильич взял горячий блин, обжёг пальцы и невольно рассмеялся, ему вдруг стало ясно, что радость эта — не в шуме и не в изобилии. Она была в том, что люди, забыв на день свои обиды и заботы, стояли рядом, делились теплом — и хлебом, и словом, и взглядом.
Под вечер сожгли чучело. Огонь трещал, искры взлетали в темнеющее небо, и дети кричали от восторга. Иван Ильич смотрел на пламя и думал не о зиме, которую провожали, а о том, сколько в душе человека лишнего, холодного, ненужного, что тоже хорошо бы сжечь — без шума, но с решимостью.
После затеяли катание с горы. Прасковья долго отнекивалась, но её уговорили: мол, грех в такой день стоять в стороне. Сани пошли быстро, слишком быстро, и внизу, где снег был истоптан и твёрд, что-то случилось — не крик, не шум, а короткое, глухое смятение. Люди сбежались молча, с той пугающей поспешностью, которая бывает лишь тогда, когда веселье вдруг обрывается.
Прасковью внесли в дом уже без сознания. Она дышала трудно, и Иван Ильич, стоя у печи, впервые в жизни не знал, куда себя деть. Где-то вдали пели, смеялись, водили хороводы — но для Ивана Ильича праздник уже кончился.
Ночью он вышел во двор. Запах дыма ещё держался в воздухе, и снег казался серым. Он думал о том, как легко человек отдаётся радости, принимая её за прочное основание жизни, и как мгновенно всё рушится, стоит только ослабеть одному звену. Но вместе с этим он понял и другое: не сама радость была ложной, а его уверенность в том, что она может длиться вечно и не требовать платы.
Прошло три дня. В доме стояла та особенная тишина, которая бывает не от отсутствия звуков, а от напряжённого ожидания. Иван Ильич почти не спал: сидел у печи, слушал, как трещат поленья, и всякий раз вздрагивал, когда из горницы доносился слабый, неровный вздох.
На четвёртое утро он вышел на крыльцо — не потому, что хотел, а потому что тягость ожидания стала для него невыносимой. Снег за эти дни осел, почернел, с крыш капало. Весна всё равно приходила — равнодушная к человеческому горю.
Когда он вернулся в дом, Прасковья была в сознании. Она лежала тихо, глаза её были открыты, и в них не было ни страха, ни жалобы — только усталость и какое-то детское удивление. Увидев Ивана Ильича, она слабо улыбнулась.
— Что ж вы так смотрите, — прошептала она. — Жива я.
Эти простые слова поразили его сильнее, чем если бы она заговорила громко или радостно. Он сел рядом и вдруг почувствовал, как внутри него что-то отпускает — не резко, не сразу, а медленно, словно лёд на реке трескается под весенним солнцем.
Позже лекарь сказал, что Прасковья чудом отделалась: сильный удар, долгий обморок, но смерть отступила. Люди приходили, крестились, говорили о Божьей милости, но Иван Ильич слушал их рассеянно. Он видел иное: не страдание и не чудо, а тихую, упрямую силу жизни, которая в Прасковье проявлялась без слов — в её взгляде, в каждом её осторожном движении...
И тут с неожиданной ясностью он понял то, что раньше ускользало от него всю жизнь. Несчастье не разрушает, а проверяет человека — оно показывает главное, что действительно важно. Праздник, страх, ожидание смерти и возвращение к жизни оказались для него одной цепью.
Через неделю Прасковья уже сидела у окна и, опираясь на подушку, смотрела, как по улице бегут дети — без саней, по талому снегу. Она тихо смеялась, и этот смех был важнее всех внешних торжеств.
Иван Ильич стоял рядом и думал, что Масленица, которую он считал оконченной в день несчастья, на самом деле закончилась только сейчас. И закончилась она — не блинами с огнём, а возвращением человека к жизни.
Статья участвует в конкурсе «Семейная Масленица».