Лихо замерло. Его длинные, скрюченные пальцы, похожие на обгорелые ветки, остановились в вершке от моего лица.
Я держала перед собой ломоть хлеба. Рука моя дрожала, но я не отводила её.
Существо долго смотрело на хлеб. Потом перевело взгляд на меня. В его единственном, мутном и бездонном, глазу мелькнуло что-то похожее на недоумение. Словно оно забыло, или вовсе не знало, что такое хлеб. Словно испокон веков ему никто ничего не предлагал. Его только проклинали и бежали от него без оглядки.
Лихо медленно, с таким хрустом, будто валежник ломался, опустилось на корточки — наши лица оказались теперь на одном уровне. Потянуло сырой землёй и стоячей водой, но сквозь этот смрад пробивался совсем другой запах. Так пах бабушкин сундук, давно позабытый на чердаке — унынием и старостью.
Лихо не взяло хлеб. Оно потянулось к нему, понюхало, ткнулось носом и отшатнулось, будто обожглось давно остывшей горбушкой.
«Странная еда... не для меня...» — прошелестел у меня в голове сухой голос.
Лихо с шумом выпустило воздух и вдруг осело на земляной пол, его длинные, паучьи ноги скрестились, переломившись невероятным образом. Оно уткнулось тяжёлой головой в колени и начало раскачиваться. Вперёд-назад. Вперёд-назад.
Уууу-ууу... — низкий, утробный звук начал заполнять ригу.
Поначалу я не могла взять в толк, что происходит, почему Лихо воет. Но что я знаю про него? Может, оно так всегда делает, прежде чем поглотить кого-то?
А потом вдруг поняла — то был не вой. То был стон. Стон существа, у которого болит внутри. Но не плоть болит, а память.
Стон Лиха окутывал меня, пеленал по рукам и ногам, вползал в голову. И я услышала его. Мой дар, моё проклятие, которое мучило меня всю жизнь, вдруг развернулось в полную силу. Стон распался на множество звуков, которые сплетались в истории. Истории несчастий и боли.
Я слышала, как плачет женщина, потерявшая ребёнка в голодный год.
Слышала, как кричит мужчина, чей дом вместе со всей семьёй сожгли враги.
Слышала шёпот старика, которого забыли дети.
Слышала скрежет зубов от бессилия перед лицом горя, слышала молитвы, оставшиеся без ответа.
А потом весь этот хор перекрыл один звук — смех ребёнка, который быстро превратился в хрип и затих. Я узнала голосок — Ванюшки, сына кузнеца.
Я мысленно ахнула и тут почуяла нечто неожиданное — сожаление. Да, Лиху было жаль мальчика. Ему было... стыдно? Каким-то образом я поняла, что случилось.
Ванюша — ещё не отведавший горя и страданий, полный своей маленькой, звонкой жизни, невинная и бесхитростная душа — стал случайным проводником. Чёрная бездна людского горя, которую Лихо носило в себе, хлынуло в сознание ребёнка. И оно просто не выдержало.
Лихо застонало и заскрипело громче, а у меня в голове заметалась мысль: «Я идеальный проводник». В деревне говорили, что я "пустая", но все ошибались, а я не могла объяснить. С рождения я училась жить в постоянном гуле вещей, шуме, от которого любой другой давно сошёл бы с ума. И я способна пропустить через себя этот поток и не разрушиться.
Лихо было не монстром. Оно было огромным, живым мешком, в который люди веками складывали то, что не могли вынести сами. «Уйди, горе! Пропади, тоска!» — кричали они. И горе уходило. Сбивалось в ком. Обрастало плотью из тумана и тьмы. И становилось Лихом.
Оно пришло в нашу деревню не потому, что было голодно. Оно будто говорило: «Возьмите своё. Я больше не могу это нести».
Слёзы покатились по моим щекам. Не от жалости к себе. От жалости к нему.
«Холодно... больно...» — стонало Лихо, раскачиваясь все сильнее. Стены риги вторили ему, балки скрипели в такт. Казалось, сам воздух дрожит от его боли.
Я должна была что-то сделать. Иначе эта волна чужого горя раздавит меня, как жука. Или Лихо просто сожрёт меня, чтобы хоть как-то заглушить эту боль.
С большим трудом я перевалилась на колени, солома больно колола ноги. На карачках я поползла к Лиху. Было так тяжело, так медленно, так холодно. Почти нестерпимо. Ближе. Ещё ближе...
Лихо замерло и перестало раскачиваться. Глаз уставился на меня, узкий, звериный зрачок расширился.
Я протянула руку, коснулась огрубевшей от работы ладонью его плеча. Там, где лохмотья разошлись, обнажив серую, бугристую кожу.
Я ожидала, что она будет ледяной, как камень. Или склизкой, как жаба. Но она была горячей. Лихо горело сухим жаром лихорадки. Горело изнутри от переполнявших его чужих слёз.
Оно вздрогнуло. Резко, всем телом. Из горла вырвалось шипение. Оно дёрнулось, словно пыталось сбросить мою руку, но я только сильнее прижала ладонь.
«Тише... — подумала я, беззвучно шевеля губами. — Тише...»
И в этот миг меня словно ударило молнией. Чужая боль хлынула в меня потоком: я увидела тысячи лиц, тысячи трагедий, слившихся в одну чёрную реку. Мне хотелось закричать, бежать, спрятаться.
«Зачем? — прогремел в моей голове голос, полный удивления. — Зачем ты трогаешь? Я — яд. Я — смерть».
Я помотала головой. Словами ответить я не могла, но у меня были воспоминания.
Например, о том, как в детстве, когда я разбила коленку и беззвучно плакала, ко мне подошла старая дворовая собака, Жучка, блохастая, хромая, тощая, которую все гоняли. Она подошла ко мне, принялась зализывать мою рану, и боль утихла. Не только боль от раны. Несчастное животное и само страдало, но пожалело меня, и от этого утихала и душевная боль одиночества.
Я погладила Лихо по плечу. Осторожно, как гладят больного зверя.
«Ты не яд, — думала я изо всех сил, надеясь, что оно услышит. — Ты просто очень устало. Тебе нужно отдохнуть».
Послышался странный звук — что-то среднее между всхлипом и рычанием. Лихо медленно повернуло голову ко мне, и его страшное лицо оказалось совсем рядом. Я видела трещины на его губах, видела паутину морщин.
Вдруг оно ткнулось лбом мне в плечо. Тяжёлая, косматая голова легла на мою худую ключицу. Лихо было огромным, могло раздавить меня одним движением. Но сейчас оно казалось мне совсем маленьким, беспомощным.
Оно плакало. Без слёз. Сухая дрожь сотрясала его тело.
Я обняла его голову обеими руками, зарылась пальцами в жёсткие, спутанные космы.
— Тшшш... — выдыхала, свистела, хрипела я.
И Лихо стало затихать, жар под моими руками начал спадать. В риге окончательно стемнело, но тьма больше не была враждебной. Она мягко укрывала нас, и я чувствовала, как меняется ритм сердца беды. Тук-тук... тук-тук... Оно больше не спотыкалось, билось ровно, постепенно замедляясь.
Бесконечная усталость передавалась и мне — Лихо хотело спать. Но просто так уснуть оно не могло, мешал вой множества несчастных голосов внутри него. Нужно было что-то, что их перекроет.
Но что я могла? Я — пустой сосуд, немая, никому не нужная сирота...
В отчаянии я набрала в грудь воздуха и замычала, захрипела изо всех сил. Было очень больно. Словно внутри рвались старые, огрубевшие нити. Во рту появился солоноватый привкус крови. Я закашлялась и тут...
— Ааа-ааа...
Лихо замерло, перестав дышать. Оно слушало. Из моего рта вырвался первый в моей жизни настоящий звук. А для Лиха — первый звук, который был подарен ему, а не брошен как проклятье.