Людмила Ивановна стояла в тёмном коридорчике кухни, рука замерла на выключателе. В прихожей невестка говорила по телефону — и каждое слово било под дых.
— Надоела она мне смертельно. Этот её запах корвалола, эти вздохи картинные... Но что делать? Нянька-то бесплатная.
Ей было шестьдесят три. Четыре года назад она, как говорится, вышла на заслуженный отдых. Работала бухгалтером на заводе, цифры любила, порядок уважала. Думала: вот выйду на пенсию, буду гулять в парке, читать, может, даже в санаторий съезжу, в Кисловодск, о котором мечтала лет десять.
Не съездила.
— Мам, ну ты же всё равно дома, — сказал тогда Паша, её сын. — У нас ипотека, сама знаешь, Светин декрет заканчивается, ей на работу надо. В садик очередь, да и болеют там дети постоянно. А тут ты — родная бабушка.
И Людмила согласилась. Ну а как? Родная кровь. Внуки — двойняшки, Артём и Полина. Тогда им было по три года. Сейчас уже семь.
Утро Людмилы начиналось не с кофе и не с неспешного завтрака под телевизор. Оно начиналось с боевой готовности. В семь тридцать звонок:
— Людмила Ивановна, мы выезжаем, через двадцать минут завезём!
И начинался «день сурка». Принять, накормить (каша должна быть не горячая и не холодная, без комочков), одеть, вывести на прогулку. Потом кружки. Артёма — на карате, Полину — на танцы. Это в разных концах района. Благо, проездной у неё бесплатный, пенсионный. Но ноги-то свои, не казённые.
— Тёма, не лезь в лужу! Поля, где твоя вторая варежка? — этот рефрен звучал в голове даже ночью.
— Вот видишь, как хорошо, когда бабушка рядом, — часто говорила Света, невестка Людмилы, запихивая в сумку контейнеры с котлетами, которые свекровь «на всякий случай» нажарила к их приезду. — И нам спокойно, и тебе не скучно. А то что в четырёх стенах сидеть? Одичать можно.
Людмила Ивановна обычно молчала или неопределённо кивала. Спорить не хотелось. Сил не было.
В тот вторник всё шло как обычно. У Паши и Светы на работе был какой-то аврал, поэтому детей они обещали забрать поздно, часов в девять вечера. Людмила уже еле ноги волочила. Спина, её старая предательница, ныла так, будто туда кол вбили. Давление скакало — погода менялась, будь она неладна.
Она уложила внуков смотреть мультики в большой комнате, а сама пошла на кухню — посуду помыть. И тут в прихожей щёлкнул замок.
«Раньше приехали», — с облегчением подумала Людмила и вытерла руки о полотенце. Хотела уже выйти встречать, но услышала голос Светы. Невестка, видимо, разувалась и говорила по телефону, думая, что свекровь в комнате с детьми, где работает телевизор.
— Ой, Лен, да не спрашивай, — голос у Светы был раздражённый, визгливый. — Устала я как собака. Ещё сейчас эту кислую физиономию наблюдать... Да свекровь, кто же ещё. Вечно она с советами лезет: то шапку не ту надели, то супом не тем накормили. Прямо педагог Макаренко.
Людмила замерла.
— Да знаю я, знаю, — продолжала Света, и слышно было, как она швырнула ключи на тумбочку. — Надоела она мне смертельно. Этот её запах корвалола, эти вздохи картинные... Но что делать? Нянька-то бесплатная. Ты цены видела сейчас? Шестьдесят тысяч минимум, а то и все восемьдесят, если с готовкой. А эта и приготовит, и заберёт, и погуляет. Терпим, Лен. Экономия колоссальная. Ипотеку закроем — тогда и будем думать. А пока пусть отрабатывает, всё равно ей делать нечего. Ладно, пойду, а то сейчас выйдет, начнёт про давление ныть.
Света прошла в ванную, включила воду.
Людмила стояла в тёмном коридорчике кухни. Сердце бухало где-то в горле, гулко и больно.
«Терпим». «Бесплатная нянька». «Пусть отрабатывает».
Она тихо вернулась к мойке. Включила воду тонкой струйкой, чтобы не слышно было, как дрожат руки. Взяла губку.
Когда Света заглянула на кухню, на лице Людмилы Ивановны было обычное выражение — спокойное, немного усталое.
— О, вы уже приехали? — сказала она ровно. — Дети мультики смотрят. Артём порвал штаны на горке, я зашила. Полина плохо ела суп.
— Спасибо, Людмила Ивановна, — Света улыбнулась той самой улыбкой, которую Людмила раньше считала просто вежливой, а теперь увидела в ней снисходительность. — Мы побежали, ужинать дома будем, Пашка в машине ждёт.
Они ушли. Людмила закрыла дверь на два оборота. Тишина навалилась на квартиру, как ватное одеяло.
Она прошла в комнату. Села за свой старый письменный стол. Достала калькулятор — большой, с крупными кнопками, ещё с завода остался. И блокнот.
— Так, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло. — Давайте посчитаем, дорогие мои.
Она начала писать. Бухгалтерская привычка взяла своё — эмоции ушли, остались только сухие факты.
Няня в их городе стоит шестьдесят тысяч рублей в месяц — это минимум. Она сидит с внуками в среднем десять часов в день. С восьми утра до шести вечера, иногда дольше. Пять дней в неделю. Это полный рабочий день, а не подработка.
Шестьдесят тысяч — это базовая ставка. Но она ещё и готовит, и водит на кружки, и продукты часто свои покупает. То яблочко, то йогурт, то творожок. Рублей пятьсот в неделю точно уходит. Это ещё две тысячи в месяц.
Итого: 62 000 рублей в месяц.
Она умножила 62 000 на 12 месяцев. Получилось 744 000 рублей в год.
Четыре года.
744 000 × 4 = 2 976 000 рублей.
Почти три миллиона рублей.
Людмила смотрела на цифру. Три миллиона. Это стоимость хорошей однокомнатной квартиры в старом фонде где-нибудь на окраине. Или пятнадцать поездок в Кисловодск в санаторий «люкс». Или... да что там говорить.
— Терпим, значит, — прошептала она.
Она вспомнила, как Паша месяц назад купил себе новый спиннинг за тридцать тысяч. «Мам, ну это вещь, японское качество!». А у неё зимние сапоги третий сезон просят каши, молния расходится. Света в прошлом месяце хвасталась новым пальто. «Итальянская шерсть, со скидкой урвала!».
А бабушке — коробку конфет на Восьмое марта и «спасибо, что посидела».
Людмила аккуратно вырвала листок с расчётами из блокнота. Положила его на стол под вазочку. Выпила корвалол. И впервые за четыре года легла спать в десять вечера, а не упала замертво в двенадцать после глажки детских вещей.
На следующий день телефон зазвонил в семь тридцать.
— Алло, мам, мы выезжаем! — бодрый голос Паши.
— Не надо, — сказала Людмила.
— Что не надо? — не понял сын.
— Не надо выезжать ко мне. Я сегодня занята.
Пауза в трубке повисла такая, что можно было услышать, как у Паши в машине работает навигатор.
— В смысле занята? Мам, ты чего? У нас работа. Света совещание готовит. Куда мы детей денем?
— Не знаю, Павлик. Вы родители, вы и думайте. А я устала. Я на пенсии.
— Мам, ты заболела? Давление? Я сейчас привезу таблетки...
— Я здорова, Паша. Просто я больше не буду сидеть с внуками в режиме «с утра до ночи». Я ухожу в отставку.
— Мам, это не смешно! Мы через двадцать минут будем!
— Дверь я не открою, — спокойно сказала Людмила и нажала «отбой».
Через двадцать минут в дверь начали звонить. Настойчиво, требовательно. Людмила сидела на кухне, пила чай с лимоном и читала детектив Марининой, который купила полгода назад, но так и не открыла. Сердце колотилось, но она запретила себе вставать.
Телефон разрывался. Звонил Паша, звонила Света.
В дверь начали стучать.
— Мама! Открой! Это уже маразм какой-то! — кричал Паша.
Людмила перевернула страницу. «Убийца — садовник», — подумала она невпопад.
Через десять минут всё стихло. Видимо, уехали. На работу-то надо. Куда они детей дели? Может, Света отгул взяла. Или Паша. Это уже не её проблемы. Она свою вахту отстояла. На три миллиона.
Неделю она не брала трубку. Гуляла в парке. Купила себе новые сапоги — не такие дорогие, как у Светы, но удобные и тёплые. Сходила в парикмахерскую, сделала стрижку.
Соседка, Вера Петровна, встретила её у подъезда:
— Люся, ты прямо расцвела! А где внуки-то? Обычно вы в это время на карате бежите.
— У родителей внуки, Верочка. У родителей.
Через неделю, в воскресенье, приехал Паша. Один. Без Светы и детей. Вид у него был помятый, под глазами круги.
Людмила открыла дверь.
— Чай будешь?
Он прошёл на кухню, сел на табуретку, как-то ссутулившись.
— Мам, ну что происходит? Ты нас подставила конкретно. Света неделю за свой счёт брала, её начальник чуть не уволил. Я два дня с ними сидел, чуть с ума не сошёл. Они же неуправляемые!
— Да? — удивилась Людмила, наливая заварку. — А у меня они шёлковые были. Может, подход нужен?
— Мам, хватит издеваться. Мы искали няню. Ты знаешь, сколько они просят?
— Знаю, — кивнула Людмила. — Шестьдесят-семьдесят тысяч. Плюс еда.
Паша поперхнулся чаем.
— Восемьдесят! Восемьдесят тысяч, мам! И это ещё какая-то студентка, которая готовить не умеет. А нормальная женщина, с опытом, как ты... там все сто.
— Ну вот видишь, — Людмила подвинула к нему вазочку с печеньем. — Значит, я вам сэкономила не три миллиона, а даже больше.
— Какие три миллиона? — Паша уставился на неё непонимающе.
Людмила достала из ящика стола тот самый листок с расчётами. Положила перед сыном.
— Вот, Павлик. Почитай. Это арифметика. Моя работа за четыре года. Бесплатная. Которую вы «терпите».
Паша пробежал глазами по строчкам. Лицо его начало краснеть. Он узнал почерк матери — чёткий, бухгалтерский.
— Мам... ты что, считала? Ты... счёт нам выставляешь? Родному сыну?
— Нет, Паша. Денег я с вас не прошу. Я просто хочу, чтобы вы поняли цену того, что получали даром. И того, что называли «надоедливой бабкой».
Паша замолчал. Он крутил в руках чашку, разглядывая чаинки. Видимо, Света ему не рассказала про свой разговор с подругой. Или рассказала не всё.
— Она не хотела, мам, — тихо сказал он наконец. — Света... она просто устаёт. Нервы.
— А я не устаю? — Людмила посмотрела ему прямо в глаза. — У меня спина железная? Или нервы канатные? Я четыре года, Паша, не жила своей жизнью. Я жила вашей.
— И что теперь? — он поднял голову. В глазах была паника. — Мам, мы не потянем няню за восемьдесят тысяч. У нас ипотека, кредит за машину. Нам придётся... я не знаю, экономить на всём.
— Экономить полезно, — Людмила чуть улыбнулась. — Может, спиннинги пореже покупать будешь. Или Света — пальто.
— Ты жестокая стала, — он отвёл взгляд.
— Я справедливая стала, сынок.
Они ушли в холодную войну. Месяц Людмила жила одна. Сначала было хорошо: тишина, чистота, никто не крошит печенье на диван, не орёт мультики на всю квартиру. Она пересмотрела все сериалы, которые хотела.
Но потом тишина стала звенеть.
Она поймала себя на том, что в магазине рука тянется к творожкам «Растишка», которые любит Полина. Что на улице она засматривается на чужих детей в таких же шапках, как у Артёма.
Внуки не звонили — видимо, обиделись или родители запретили.
Людмила понимала: она права. На сто процентов права. Но от этой правоты на душе было тоскливо, как в осеннем лесу.
Однажды вечером — звонок. Света.
Людмила долго смотрела на экран. Ответила.
— Людмила Ивановна, — голос Светы был тихим, без визгливых ноток. Скорее, убитым. — Здравствуйте.
— Здравствуй, Света.
— Тут такое дело... У Полины выступление завтра. Отчётный концерт. Танцы. Мы... мы не успеваем с работы, никак. Начальник совсем замучил. А она плачет, говорит, бабушка обещала прийти.
Людмила молчала. Перед глазами встала Полинка в своей пачке, с серьёзным личиком, старательно тянущая носок.
— Няня наша... уволилась она, — продолжала Света, шмыгнув носом. — Не выдержала. Сказала, дети сложные.
— Сложные, — эхом повторила Людмила. — Конечно, сложные. Им внимание нужно, а не чужая женщина за деньги.
— Людмила Ивановна... Вы можете... Ну, хотя бы завтра? Я заплачу. Сколько скажете.
Слово «заплачу» резануло слух. Как будто ей милостыню предлагают. Или взятку.
— Не надо мне твоих денег, Света, — сказала Людмила жёстко. — Я не няня по найму. Я бабушка.
— Ну так... поможете?
Людмила вздохнула. Глубоко, со свистом. Вся её гордость, вся её «справедливость» сейчас боролись с простым фактом: внучке нужно, чтобы кто-то сидел в первом ряду и хлопал громче всех.
— Во сколько начало? — спросила она.
— В пять. Костюм у нас дома, надо заехать забрать её из школы и переодеть.
— Ладно. Заберу.
— Ой, спасибо! Спасибо вам огромное! — Света затараторила, явно не веря своему счастью. — Я ключи оставлю у консьержки, или у Артёма есть свои...
— Света, — перебила её Людмила.
— Да?
— Это разовая акция. Поняла? Завтра концерт, я схожу. Но возвращаться в рабство я не собираюсь. Ищите няню. Или меняйте работу. Или сами сидите.
— Да-да, конечно, мы ищем, просто сейчас так сложно... — голос Светы снова стал суетливым.
Людмила положила трубку.
На следующий день она сидела в актовом зале. Полина танцевала «Вальс цветов». Танцевала, конечно, так себе — путала ноги, отставала от музыки, но улыбалась во весь рот, выискивая глазами бабушку. И когда нашла — засияла, как лампочка.
Людмила хлопала так, что ладони заболели.
После концерта Полина висела у неё на шее.
— Бабушка, ты пришла! А мама сказала, что ты занята, что у тебя дела важные!
— Дела, — кивнула Людмила, поправляя внучке бант. — Важные. Но ты важнее.
Домой их вёз Паша. Он молчал всю дорогу. Когда подъехали к дому Людмилы, он вышел, открыл ей дверь машины.
— Мам... спасибо.
— Пожалуйста.
— Мы тут со Светой подумали... — он почесал затылок. — Может, давай как-то... договариваться? Ну, не каждый день. Может, пару раз в неделю? И... ну, мы можем помогать деньгами. Не зарплата, конечно, но...
Людмила посмотрела на сына. Он выглядел постаревшим за этот месяц. Рубашка неглаженая.
— Деньгами не надо, Паша. Мне пенсии хватает. А вот отношение... отношение за деньги не купишь.
— Я понимаю, — он опустил глаза.
— Ничего ты пока не понимаешь. Но, может, со временем дойдёт.
Она вышла из машины.
— Мам! — окликнул он её. — А в субботу... приедешь? У Тёмы соревнования.
Людмила остановилась. Посмотрела на свои новые сапоги. Вспомнила тишину в квартире. Вспомнила список покупок, где не было «Растишки».
— В субботу? — переспросила она. — В субботу я не могу. Я в театр иду. С Верой Петровной.
У Паши вытянулось лицо.
— В театр?
— Да. Представь себе. У бабушек тоже есть культурная жизнь.
Она пошла к подъезду, чувствуя спиной его растерянный взгляд.
— А в воскресенье? — крикнул он вдогонку, уже с надеждой.
Людмила остановилась у двери. Обернулась. Улыбнулась — не той «вежливой» улыбкой, а своей, настоящей, чуть ироничной.
— А про воскресенье я подумаю. Позвони в пятницу.
Дверь подъезда захлопнулась с металлическим лязгом. Людмила вызвала лифт. В кармане лежал билет в театр — она купила его сегодня утром. Сама. На комедию.
«Три миллиона, — подумала она, глядя на своё отражение в зеркале лифта. — А нервы всё-таки дороже».
Дома она заварила свежий чай. Достала блокнот. На чистой странице написала:
«План на месяц:
- Театр.
- Парикмахерская.
- Узнать, сколько стоит путёвка в Кисловодск».
Посидела, подумала. И приписала снизу:
«4. Купить Полинке новые чешки. Те совсем протёрлись».
Закрыла блокнот. Жизнь продолжалась. Только теперь — по её правилам.