Пластиковый контейнер с холодцом стоял на пороге как приговор.
— Я вам свой фирменный принесла, — объявила Людмила Петровна, даже не поздоровавшись. — А то знаю я современных хозяек, небось опять полуфабрикатами кормить собираетесь.
Наташа молча приняла контейнер. Это была пятая годовщина её свадьбы. Два дня она мариновала курицу, подбирала специи, накрывала стол на восемь человек. Холодец простоял в холодильнике две недели — пока не выбросили.
Людмила Петровна всегда знала, как надо. Вот просто знала, и всё тут. Как правильно резать лук, как правильно воспитывать детей, как правильно жить. И считала своим долгом этим знанием делиться. Особенно с невесткой.
Началось всё ещё в первый год.
— Ты макароны не промываешь после варки? — сказала она, впервые заглянув на кухню к молодожёнам. — Интересно. Моя мама всегда промывала.
Наташа тогда только улыбнулась. Подумаешь, макароны. Мелочь какая.
Но мелочей становилось всё больше.
— Серёженька, а почему у тебя рубашка мятая? Наташа не успела погладить?
— Ребёнку уже три года, а он до сих пор в памперсах? Мы вас в год к горшку приучили.
— Зачем вы кредит взяли на эту машину? Надо было подождать, накопить. Вечно вы в долгах.
Серёжа обычно отмалчивался. Иногда говорил: «Мам, ну хватит». Но как-то вяло, без напора. Людмила Петровна истолковывала это по-своему: значит, согласен, но при жене сказать не может. Держат парня в ежовых рукавицах.
За праздничным столом в тот юбилейный вечер свекровь оглядела тарелки и сообщила:
— Наташ, ты курицу, наверное, в магазине уже готовую брала? Домашняя вкуснее. Я тебе потом рецепт напишу.
Курица была домашняя. Наташа промолчала.
Её мама попыталась сменить тему:
— Людмила Петровна, а какая у вас брошка интересная.
— Это сын подарил, ещё до свадьбы, — охотно отозвалась свекровь. — Серёженька всегда был внимательный мальчик. До того, как женился.
Повисла тишина. Серёжа уставился в тарелку. Ирина, его сестра, закашлялась.
— Мама, может, хватит? — сказал наконец Серёжа.
— А что я такого сказала? Это же правда. Раньше ты мне звонил каждый день, а теперь раз в неделю слово вытянешь.
В ту же ночь Наташа сказала мужу:
— Я больше твою мать сюда не приглашаю.
— Наташ, ну она такая, ты же знаешь.
— Знаю. И больше не хочу это терпеть у себя дома.
Следующие пять лет прошли в состоянии вооружённого нейтралитета.
На дни рождения детей Людмилу Петровну звали, но Наташа старалась не пересекаться. Готовила, накрывала — и уходила «по делам». Возвращалась, когда гости расходились.
Свекровь делала вид, что не замечает. Только однажды сказала сыну:
— Серёж, а Наташа твоя от меня прячется, что ли?
— Мам, у неё дела.
— Какие дела, когда у внука день рождения? Подарок даже нормально не вручила — убежала куда-то.
Серёжа промолчал.
Звонить Наташе Людмила Петровна перестала сама. Раньше иногда набирала — спрашивала про внуков, давала советы. Теперь звонила только сыну, и если трубку брала невестка, коротко говорила: «Серёжу позови».
Наташу это устраивало.
А потом случился тот самый разговор.
Людмила Петровна приехала забрать старшего внука на выходные. Наташа собирала Димку, укладывала вещи в рюкзак.
— Ты ему опять эти сырки кладёшь? — свекровь заглянула в пакет с едой. — Там же сплошная химия. Я ему творог домашний куплю.
— Людмила Петровна, он любит эти сырки.
— Мало ли что он любит. Ребёнка надо приучать к нормальной еде.
Наташа застегнула рюкзак и выпрямилась. Что-то внутри неё — то, что терпело десять лет, — вдруг щёлкнуло и сломалось.
— Вы знаете, — сказала она ровным голосом, — я уже десять лет слушаю, как надо. Хватит.
— Что значит «хватит»? — опешила свекровь.
— То и значит. Хватит меня учить. Хватит критиковать. Хватит лезть в нашу жизнь.
— Я не лезу, я просто говорю, что вижу.
— А я не хочу это слышать. Серёжа — моя семья. А вы — нет.
Людмила Петровна побелела.
— Это как понимать?
— Так и понимать. Вы — его мать. И он вас любит. Но я больше не буду делать вид, что всё нормально. Не нормально. Вы однажды сказали, что ваш сын мог найти лучше. Может, и мог. Но не нашёл. И я с этим живу. А вы — нет.
Свекровь открыла рот, закрыла. Открыла снова.
— Серёжа знает, что ты так со мной разговариваешь?
— Ему не надо знать. Это между нами.
Людмила Петровна молча взяла Димку за руку и вышла. В машине она сидела прямо, не оборачиваясь. Внук спросил:
— Баб, ты чего молчишь?
— Думаю, Димочка. Думаю.
После этого Наташа перестала ездить к свекрови. На семейные праздники отправляла мужа с детьми, сама находила причины остаться. Работа, давление, Димке надо уроки делать.
Серёжа пробовал заговорить об этом.
— Наташ, мама спрашивает, почему ты не приезжаешь.
— Я занята.
— Она что-то сказала? Обидела тебя?
— Ничего особенного. Просто устала.
Серёжа не настаивал. Он вообще не любил выяснять отношения. Может, поэтому и женился на Наташе — с ней было спокойно, она редко скандалила, всё решала сама.
Людмила Петровна месяца три ждала звонка или визита. Потом поняла, что не дождётся. И тоже звонить перестала. Общались через Серёжу, как через переводчика.
— Мама передаёт, что связала Маше шапку.
— Спасибо, пусть занесёт.
— Мама спрашивает, что подарить детям на Новый год.
— Пусть сама решает.
Ирина, сестра Серёжи, пыталась примирить стороны.
— Наташ, ну мама старенькая уже, может, простишь ей?
— Ир, я не держу зла. Просто не хочу больше терпеть.
— Она же переживает.
— Пусть переживает. Я тоже десять лет переживала.
Ирина вздохнула и отступила. В конце концов, это было не её дело.
Людмила Петровна жила одна в двушке на пятом этаже без лифта. Раньше это её не напрягало — бодро поднималась с сумками из магазина, ещё и соседке помогала мусор вынести. А потом как-то незаметно шестьдесят пять стукнуло, колени заныли, и ступеньки стали казаться круче.
Случилось это в феврале, в тот противный период, когда под ногами каша из снега и льда.
Людмила Петровна возвращалась из аптеки, несла пакет с лекарствами от давления. Во дворе было скользко — дворник опять не посыпал. Она потом много раз прокручивала этот момент: вот она делает шаг, вот нога уезжает, вот земля летит навстречу.
Очнулась от боли. Такой, что хотелось кричать. Рядом уже суетились люди, кто-то звонил в скорую.
В больнице сказали: перелом шейки бедра. Операция. Долгое восстановление.
Людмила Петровна лежала в палате на четверых и думала, что это какая-то нелепая шутка. Она никогда ничего не ломала, даже в детстве. А тут — на ровном месте, как старуха какая-то.
Ирина приехала сразу, принесла сок и печенье.
— Мам, ты как? Больно очень?
— Терпимо, — соврала Людмила Петровна. — Ты Серёжке не говори, он нервничать будет.
— Мам, я уже позвонила.
Серёжа примчался вечером, взмыленный, с пятнами пота на рубашке.
— Мама, ты чего, как так-то?
— Поскользнулась, сынок. Бывает.
Он сидел рядом, держал её за руку, и Людмила Петровна впервые за долгое время чувствовала себя не одинокой.
Потом была операция, потом долгие дни в больнице, потом выписка с кучей рекомендаций.
— Ей нужен постоянный уход первое время, — сказал врач Серёже. — Сама она не справится.
Серёжа смотрел на список: перевязки, уколы, массаж, гимнастика, поездки в поликлинику три раза в неделю.
— Я понял.
Дома он сел за стол и обхватил голову руками. Работа. Дети. Начальник и так косится, что он отпрашивается. Сиделку они не потянут — у самих ипотека. Ирина могла бы помочь, но у неё трое детей и муж в командировке.
— Я съезжу, — сказала Наташа.
Серёжа поднял голову.
— Что?
— Завтра съезжу к ней. Посмотрю, что нужно.
— Наташ, ты же с ней...
— Я с ней не разговариваю год. Это да. Но она твоя мать. И тебе сейчас плохо. Я же вижу.
Он хотел что-то сказать, но промолчал. Просто кивнул.
На следующее утро Наташа стояла перед дверью свекрови с пакетом продуктов. В пакете были кефир, творог, яблоки, куриная грудка, гречка. Простое и полезное, как советовали в выписке.
Открыла Ирина, которая дежурила ночью.
— Наташ? Ты чего?
— Пришла помочь. Можешь ехать, я побуду.
Ирина смотрела на неё с открытым ртом.
— А вы же с мамой...
— Я знаю. Езжай.
В комнате было душно и пахло лекарствами. Людмила Петровна лежала на диване, укрытая клетчатым пледом. Она похудела и как-то съёжилась, стала меньше.
— Наташа? — она даже не пыталась скрыть удивление.
— Здравствуйте, Людмила Петровна. Я вам продуктов принесла. Сейчас завтрак сделаю.
Свекровь молчала, пока Наташа возилась на кухне. Потом позвала:
— Наташа.
Та заглянула в комнату.
— Да?
— Зачем ты пришла?
— Помочь.
— Но мы же с тобой...
— Я знаю.
Людмила Петровна отвернулась к стене. Плечи её мелко дрожали. Наташа сделала вид, что не заметила, и вернулась на кухню.
Каша получилась как всегда — с комочками. Людмила Петровна раньше обязательно бы это прокомментировала. Сейчас молча ела, глядя в тарелку.
Наташа приезжала каждый день, кроме выходных — по выходным дежурил Серёжа. Утром готовила завтрак и обед, днём возила свекровь на процедуры, вечером убирала и уезжала домой.
Первую неделю они почти не разговаривали. Только по делу: «Вам помочь встать?», «Обед на плите», «Таблетки на тумбочке».
Людмила Петровна несколько раз пыталась что-то сказать, но Наташа мягко обрывала:
— Давайте потом. Вам сейчас отдыхать надо.
На вторую неделю свекровь спросила:
— Наташа, а ты хоть обедаешь сама? Ты же целый день на ногах.
— Обедаю.
— Ты бы себе тоже накладывала. Я же вижу, что ты голодная ходишь.
Наташа удивлённо на неё посмотрела.
— Людмила Петровна, вы меня покормить хотите?
— Хочу. Сама не могу, но хочу.
В тот день они впервые обедали вместе. Сидели на кухне, ели гречку с котлетами, и Людмила Петровна сказала:
— Котлеты вкусные.
Наташа чуть не подавилась.
— Спасибо.
— Я серьёзно. Сочные, не пересоленные. Ты хорошо готовишь.
Десять лет она ждала этих слов. И вот — дождалась.
— Людмила Петровна, вам плохо? — на всякий случай уточнила Наташа.
— Мне паршиво, — честно ответила свекровь. — Но котлеты от этого хуже не становятся.
К концу месяца Людмила Петровна начала потихоньку ходить с ходунками. Наташа помогала ей передвигаться по квартире, придерживая за локоть.
— Ты со мной как с ребёнком, — ворчала свекровь.
— Вы сейчас и есть как ребёнок. Только большой и вредный.
— Это ты меня вредной называешь?
— Ну а кого.
Людмила Петровна фыркнула, но промолчала. Раньше бы обязательно надулась и неделю не разговаривала. Сейчас почему-то не стала.
Однажды, когда Наташа мыла полы в комнате, свекровь вдруг сказала:
— Почему ты?
— Что — почему я?
— Почему ты приезжаешь. Ухаживаешь за мной. После всего, что я тебе говорила.
Наташа отжала тряпку и села на корточки.
— Потому что он — мой муж. А вы — его мать. И ему больно, когда вам плохо.
— А тебе не больно? — тихо спросила Людмила Петровна.
— Мне было больно десять лет. Я уже привыкла.
Свекровь долго молчала. Потом сказала:
— Я не умею извиняться.
— Я знаю.
— Я правда не умею. Меня так воспитали. Что извиняться — это слабость.
— Людмила Петровна, я не прошу у вас извинений. Я просто делаю то, что должна.
— Должна?
— Серёжа — хороший муж. Хороший отец. И я знаю, что он такой, потому что вы его вырастили. Так что часть моей хорошей жизни — это ваша заслуга. Хотите вы это признавать или нет.
Людмила Петровна отвернулась. Наташа увидела, как по морщинистой щеке катится слеза, но снова сделала вид, что не заметила. Встала и продолжила мыть пол.
К апрелю Людмила Петровна уже ходила сама, хоть и с палочкой. Наташа приезжала теперь два раза в неделю — привозила продукты, убиралась, возила на последние процедуры.
Их отношения не стали тёплыми. Скорее — рабочими. Людмила Петровна по-прежнему иногда комментировала: «Ты картошку крупно режешь», «Пол надо мыть от окна к двери, а не наоборот». Но теперь это звучало иначе. Не как претензия — как привычка. Как будто она просто не умеет по-другому.
И Наташа научилась не обижаться.
— Людмила Петровна, я много лет мою полы. Как-нибудь справлюсь.
— Ну мой, мой. Хозяйка.
Это слово — «хозяйка» — прозвучало без иронии. Наташа удивлённо оглянулась, но свекровь уже смотрела в телевизор.
На Новый год Серёжа предложил позвать мать к ним.
— Наташ, она одна будет. Ирка с мужем уезжает куда-то.
— Зови.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Только салат оливье пусть не критикует. Предупреждаю.
Серёжа обнял её и ничего не сказал. Да и что тут скажешь.
Людмила Петровна приехала с пакетом. Наташа напряглась, ожидая очередной контейнер с «правильной» едой.
— Это тебе, — свекровь протянула ей свёрток.
Внутри была шаль. Тёмно-синяя, с серым узором, мягкая, тёплая.
— Я сама вязала. Три месяца, — сказала Людмила Петровна. — У меня руки ещё плохо слушаются после всего. Но я старалась.
Наташа развернула шаль, накинула на плечи. Шаль была немного кривоватая, один край длиннее другого. Не идеальная. Но тёплая.
— Спасибо, — сказала она.
— Носи, — буркнула свекровь и пошла в комнату, к внукам.
Серёжа смотрел на жену вопросительно. Наташа пожала плечами:
— Нормально всё. Иди стол накрывай.
Она потом долго сидела с этой шалью на плечах. Не идеальная. Кривоватая. Три месяца работы непослушными руками.
Это и было извинение. Не словами — Людмила Петровна не умела словами. А вот так — делом.
Наташа приняла. Не забыла обид. Просто отпустила.
За столом свекровь попробовала салат и сказала:
— Огурцов многовато.
— Мама, — предупреждающе начал Серёжа.
— Что — мама? Многовато огурцов. Но есть можно.
Наташа фыркнула. Димка захихикал. Маша уронила вилку под стол.
И это был хороший Новый год.