В первую ночь во дворце Эдирне, когда луна серебрила минареты и шептала тайны через ажурные решетки, гарем Султана Мехмеда затаил дыхание в ожидании.
Воздух был пропитан ароматами розового масла и ладана, но под этой сладостью скрывались муки ожидания и тайные надежды.
Гульнуш-хатун, с большим волнением в душе, не сомкнула глаз, прислушиваясь к каждому шороху за дверью своих покоев.
Она представляла, как в двери постучат и раздаться заветное
- Султан Мехмед зовёт вас, хатун, поспешите.
Но стояла тишина, перемежающаяся едва уловимым шорохом, доносящимся из глубин дворца.
Сердце Гульнуш колотилось, словно она бежала без остановки по пыльной дороге, но ночь тянулась, словно бесконечный караван верблюдов
- О, Аллах, - мучительно прошептала девушка. - Я готова кричать от боли. Ожидание ранит меня больнее кинжала. Моя душа стонет и рыдает кровавыми слезами.
Никто не шёл и Гульнуш отчаянно вздохнула, сжимая в пальцах шелковый платок, пропитанный ее слезами разочарования.
Афифе-хатун, стройная, как кипарис, тоже витала в мечтах о султанских объятиях
- О милостивый, Аллах, - сжала ладони в кулак девушка. - Сжалься надо мной. Пошли мне любовь повелителя.
Она не оставляла мечты стать для Султана Мехмеда самой главной женщиной и упрямо гнала от себя мысли, что этому не бывать.
Афифе перебирала четки из агата и шепотом повторяла суры из Корана, чтобы унять томление в груди.
Гюльбеяз-хатун задумчиво сидела у окна, глядя на звезды, и воображала, как пальцы Мехмеда скользнут по ее коже, подобно прохладному шелку.
Гюльнар-хатун, нежная, как гранатовые зерна, прятала свою жажду за улыбкой, но в глубине души молила небеса о ночи в султанских покоях, когда Султан Мехмед вновь распахнет свою душу для объятий и она бросится в них без оглядки.
- Мой Султан, - с жаром прошептала Гюльнар, - вспоминая его мужественное лицо и страстные ночи с ним.
Ни одна из девушек не произнесла ни слова - в гареме, поскольку слова о желаниях были опаснее яда, они могли разжечь ревность, способную вспыхнуть пожаром.
Так они молчали, храня мечты в клетке из золота и шелка.
Тем временем в своих покоях Валиде Турхан, мать падишаха, ворочалась в своей постели.
Долгая дорога из Стамбула в Эдирне измотала ее тело, а мысли - душу.
Пыль лесных дорог еще оседала в горле, а воспоминания о интригах дворца Топкапы жгли, как раскаленные угли.
Сон ускользал, прерываемый стонами ветра и далеким криком совы.
Турхан пожалела, что приказала оставить открытыми двери на балкон.
Когда первые лучи солнца, алые, как кровь на кинжале, проникли сквозь витражи, валиде села в постели и хлопнула в ладоши.
Служанки тут же окружили её постель и замерли в ожидании.
- Позовите Сулеймана-агу! Немедленно!, - голос валиде, властный и резкий, разорвал тишину дворца, как гром в страшную бурю.
Не прошло и пяти минут.
Сулейман-ага скользнул в покои Валиде Турхан, словно тень от минарета.
Он всегда чуял зов долга раньше, чем его произнесут.
Его шаги были почти бесшумными, а глаза, острыми, как меч янычара.
Склонившись перед матерью падишаха, Сулейман-ага протяжно произнёс
- Валиде.. Добрейшего вам утра. Я надеюсь сон ваш был сладок и долог.
Валиде, сидя в окружении подушек из дамасского шелка, вперила в него взгляд, полный нетерпения
- Говори, Сулейман-ага! Что там в покоях моего льва? Кого из девушек он прижал к груди этой ночью? Мне не терпится взять на руки внука.
Сулейман-ага склонился ниже, голос его был ровным, как поверхность Босфора в штиль
- Никого, моя валиде. Султан Мехмед провел ночь наедине со своей постелью. Он спал один, под охраной верных ему евнухов и стражей.
Огорчение омрачило лицо Турхан - брови сошлись, губы сжались в тонкую линию.
«Один? Но я была уверена, что он поведёт ночь в объятиях. Это предвестие слабости или болезни?» - взволнованно подумала она, но вслух распорядилась
- Когда Гульнуш-хатун проснется, приведи ее ко мне. Иди, Сулейман-ага, мне необходимо подумать.
Сулейман-ага поклонился и отступил бесшумно, как дым от горящих углей в камине на рассвете.
Он не спеша пересек коридоры дворца и направился на кухню.
Там уже кипела жизнь, хотя рассвет едва тронул небо розовыми пальцами.
На вертелах жарилась ароматная баранина, издающая мелодично - весёлое шкворчание.
Запах меда с миндалем и свежих лепешек кружили голову, наполняя воздух обещаниями пира.
Сглотнув слюнки, Сулейман-ага важно прошествовал между котлами и жаровнями, оглядывая каждый угол цепким взглядом
- Что-то не слишком чисто у вас здесь, - проворчал он, указывая на небольшую лужицу у печи. - Дворец падишаха - не рынок. Немедленно уберите здесь все.
Тучный повар, с лицом красным от жара и пота засуетился, вытирая руки о фартук
- Несомненно, ага. Так и сделаем, - произнёс повар, приглашая евнуха к столу.
Чтобы задобрить важнейшего евнуха гарема, повар пододвинул серебряный поднос с горячей пахлавой, политой мёдом, и кубками рахат-лукума
- Попробуйте, ага, только из печи! Для вас - лучшее. Это приготовлено и будет подано на стол повелителю и валиде. Вы станете первым, кто вкусил сладость и аромат.
Сулейман-ага не отказался: с аппетитом впился в сладости, жуя и раздавая указания тоном, не терпящим возражений
- Готовьте для нашего Султана Мехмеда и Валиде Турхан только самые изысканные блюда. Все должно быть на высоте! Повелитель любит барашка и дичь в гранатовом соке! Валиде Турхан обожает рис с финиками!
Тучный повар кивнул, склонив голову к груди
- Так и будет, Сулейман-ага! Слово даю.
Тем временем Гульнуш-хатун в своих покоях приводила себя в порядок.
Служанки сновали по кругу, ловя каждое слово и жест фаворитки.
Гульнуш при их помощи облачилась в наряд из изумрудного шелка, расшитый золотыми нитями и присела у зеркала из полированного серебра.
Служанка начала ловко укладывать ее густые волосы в высокую прическу.
Гульнуш ловила свое отражение - глаза полны надежд, губы приоткрыты в тайном зове.
Вдруг громкий стук в двери заставил ее вздрогнуть, подобно лани, загнанной в глубь тёмного леса
- Входи!, - приказала она твердо, не отрываясь от зеркала.
Дверь отворилась, и вошел Сулейман-ага, величественный, как страж ворот рая
- Валиде Турхан ждет вас, хатун, - доложил он кратко, кланяясь.
Гульнуш кивнула, скрывая волнение
- Передай, что я приду в скором времени.
Сулейман-ага молча повернулся и оставил покои.
Гульнуш повернулась к зеркалу, ее отражение выдавало волнение на лице
- Что хочет валиде? Неужели я вновь не угодила ей, но чем?, - прошептала она себе, пальцы нервно сжали перстень с бирюзой.
В гареме каждый зов валиде был нитью в паутине, где радость могла обернуться ядом, а страх - неожиданным спасением.
Делать было нечего.
Гульнуш грациозно поднялась из-за зеркала, подобно лотосу из воды, и направилась к валиде, ее шаги отдавались гулким эхом в массивных стенах дворца.
В покоях Валиде Турхан царила напряженная тишина.
Турхан властным взглядом окинула девушку с головы до ног
- По пути в Эдирне ты обещала мне родить первого наследника, - произнесла она ледяным тоном. - Но мой сын, Султан Мехмед, провел эту ночь без тебя. Как ты собираешься стать матерью первенца?
Гульнуш вскинула голову, ее глаза вспыхнули вызовом
- Так и будет, валиде. Султан Мехмед устал с дороги и провел ночь в полном одиночестве.
Турхан покачала головой, ее перстни блеснули в лучах солнца
- Время идет. У династии нет наследника. Я начала сомневаться в тебе, Гульнуш-хатун. Возможно, стоит заменить тебя на другую? Только потому что мой лев привязан к тебе, ты по-прежнему находишься рядом с ним. Но все же дальше так продолжаться не может.
Слезы навернулись на глаза Гульнуш, но она сдержала их, стиснув кулаки под рукавами
- Повелитель провел не одну ночь с Гюльбеяз-хатун и Гюльнар-хатун - это ранило меня больнее кинжала. Поверьте, валиде, я не подведу вас. Очень скоро я рожу наследника и стану повелителю любовью всей его жизни, как некогда была Хюррем Султан для Султана Сулеймана.
Внезапно воздух разорвал громкий голос Сулеймана-аги, эхом прокатившийся по коридорам дворца
- Дорогу!!! Султан Мехмед Хан Хазрет Лери!!!
Двери распахнулись, и в покои вошел падишах, окруженный чернокожими евнухами.
Молодой, статный, в зелёном кафтане с вышивкой, с глазами грозового неба.
Падишах был хорош собою.
Его присутствие наполнило покои уверенностью и силой.
Гульнуш отошла в сторону, склонилась в поклоне, как и служанки.
Валиде, гордая за сына, протянула ему руку.
Падишах поцеловал руку матери и приложился к ней лбом.
- Мой лев, - произнесла Турхан, улыбаясь сыну.
- Валиде, - почтительно произнёс падишах, подняв голову.
Его взгляд упал на Гульнуш
- Я желаю совершить конную прогулку по эдирнским полям. Ты поедешь со мной. Тебе подготовят коня.
Гульнуш улыбнулась, сияя
- Повелитель, я готова следовать за вами куда угодно.
Султан Мехмед снисходительно качнул головой и велел оставить его наедине с матерью.
Когда двери закрылись, падишах обнял мать и улыбнулся ей
- Мне в Эдирне хорошо, валиде. Я впервые спал до рассвета без единого пробуждения.
- Слышать это - для меня счастье, Мехмед. Однако меня гложет отсутствие наследника, - вздохнула Турхан.
- Напрасно волнуетесь, валиде. Первым и самым важным делом здесь будет наследник, - пообещал он твердо, и в его словах прозвучала османская воля.
Со дня, когда Султан Мехмед пообещал матери наследника прошло четыре месяца.
Но время не принесло долгожданной радости.
Вместо ожидаемого счастья – прибыл гонец из Стамбула и принёс весьма печальное известие
- Повелитель, валиде, - склонился гонец, представ перед падишахом и его матерью. - Вынужден вам доложить о смерти Мехмеда Кёпрюлю Паши. Да пребудет его душа в раю. Вам необходимо прибыть в столицу.
Тень тревоги легла на лица Султана Мехмеда и его матери.
Придётся проститься с Эдирне, которая за прошедшие месяцы стала для них домом…