Три дня пролетели вихрем: приказы летели, как стрелы, повозки грузились тяжелыми тюками и ларями.
Гарем гудел и шептался в тревоге.
Султан Мехмед и его фаворитки собирались покинуть Эдирне.
Гульнуш-хатун стояла у окна, глядя на минареты, что таяли в сумерках.
Ее сердце сжималось от скорого отъезда.
Предстоящая ночь станет последней в Эдирне.
Здесь, в тиши эдирнского дворца, были только она и трое избранных: Гюльбеяз, Гюльнар и Афифе.
Во дворце Топкапы же томились сотни красавиц, каждая с коготками, готовыми рвать воздух, лишь бы Султан Мехмед обратил на них свой взор.
«Здесь шанс стать единственной был реален», - думала Гульнуш, кусая губы.
Гюльбеяз-хатун с печальным взглядом, прятала слезы на дне сердца и тихо молилась всевышнему, перебирая жемчуг.
Гюльнар, нежная, как роза, сидела в одиночестве, рисуя в голове картины несбывшихся ночей.
Афифе, уже совсем отчаявшаяся, часами стояла возле окна и смотрела невидимым взглядом в дворцовый сад.
Все фаворитки скорбели тайно, не выдавая слабости друг другу.
Близился вечер, а ним ночь, а после ночи неумолимо придёт утро…
Валиде Турхан вошла в покои сына без стука, ее ноги мягко ступали по коврам, устилающим каменный пол султанских покоев.
Сидя на диване Султан Мехмед склонился над свитком, испещренным донесениями из соседних провинций.
- Как я и полагала, ты занят делом, - сказала она с нежностью, но в голосе сквозила сталь.
Падишах свернул свиток и поднял взгляд, полный решимости
- Я должен знать, чем живет мой народ, валиде. Зачем им иначе султан, которого манят лишь пиры и веселье?
Она улыбнулась, качая головой, и села возле сыны, коснувшись его руки
- Ты мудр, мой лев. Но думай не только о народе. Ты совершенно забыл о себе и продолжении своего рода. Уже неделю твоя постель холодна. Династия на краю пропасти.
Султан Мехмед нахмурился, отводя взгляд
- Сейчас не время, валиде. Прошу, вернитесь в свои покои. Нам всем предстоит ранний подъем. Наберитесь сил в дорогу.
Валиде Турхан кинула на сына тяжёлый взгляд.
Её глаза подобно кинжалам сверкнули в полумраке султанских покоев.
Она молча вышла, оставив за собой аромат амбры и невысказанных упреков.
Едва рассвет окрасил небо в персиковые тона, караван тронулся.
Султан Мехмед ехал впереди на вороном скакуне, стража стеной окружала повозки гарема и готова была пронзить мечем любого, кто посмеет приблизиться слишком близко.
Валиде Турхан всю дорогу молчала, погруженная в мысли о Мехмеде Кёпрюлю и его смерти: «Что теперь ждет империю? Кто сможет заменить Мехмеда Кёпрюлю?».
Гульнуш сидела напротив, ловя каждый вздох валиде, но не смела заговорить.
Сулейман-ага, восседавший рядом, тоже молчал, лишь изредка тяжело вздыхая, его плечи поникли.
Афифе-хатун, Гюльбеяз-хатун и Гюльнар-хатун, напротив, не унимались: спорили о пустяках, мечтали сойти на землю, жаловались на затекшие тела от тряски.
- Еще час - и я сойду с ума!», вздыхала Гюльнар, массируя ноги.
- А а уже почти не чувствую тела, - плаксиво протянула Гюльбеяз-хатун.
- Я мечтаю о хамаме, - закатила глаза Афифе-хатун. - Служанки разомнут каждую косточку и усталость уйдёт.
Спустя почти два дня, когда минареты Стамбула наконец замаячили на горизонте, словно стражи Босфора, фаворитки с облегчением выдохнули, предвкушая свободу.
Султан Мехмед, окруженный пышным кортежем и гаремом, въехал в Стамбул.
Золотые купола мечетей сияли, Босфор искрился, но толпа на улицах встретила его прохладнее, чем восторженные ликования жителей Эдирне.
Ни криков повелитель, ни пожеланий долгих лет - лишь редкие поклоны и шепотки за спинами стражи.
Султан Мехмед, чье сердце все еще болело от смерти Мехмеда Кёпрюлю, списал это на траур по великому визирю.
Но в глубине души он запомнил холодный прием, как змею, свернувшуюся в дальнем углу сада.
В просторной карете с шелковыми занавесями, валиде Турхан - мать султана, когда-то русская пленница, а ныне могущественная тень трона - взирала на проплывающий мимо народ с нарастающим ужасом.
Ее пальцы судорожно сжимали жемчужные четки, а сердце колотилось, словно барабан янычар перед битвой.
Шепотки горожан, их косые взгляды, проникавшие сквозь щели занавесей, сеяли страх: неужели Стамбул, верный оплот династии, уже почуял трещины в фундаменте власти?
Напротив сидела Гульнуш-хатун.
Она чувствовала напряжение валиде и ее собственный ужас сжимал легкие, не давая вздохнуть свободно.
Воздух в карете густел от невысказанных страхов.
Обстановка немного разрядилась лишь тогда, когда в окне мелькнули массивные стены Топкапы, древнего оплота османских султанов.
Дворец манил спасением: за его неприступными бастионами можно было укрыться от глаз, сплетен и теней заговора.
Едва кованые ворота Топкапы сомкнулись за кортежем, валиде Турхан вырвалась из кареты, словно птица из клетки.
Ее шелковые одежды развевались, туфли стучали по мрамору, пока она мчалась ко дворцу, оставляя позади ошеломленный гарем.
Страх гнал ее вперед - страх за сына, за трон, за саму империю, чьи стены уже трещали под натиском перемен.
Афифе-хатун, Гюльбеяз-хатун и Гюльнар-хатун последовали за ней с остальным гаремом, слуги тем временем засуетились, разгружая повозки в вихре криков и топота.
Султан Мехмед спрыгнул с вороного жеребца, его сапоги глухо ударили о холодный мрамор.
Он снисходительно кивнул склонившимся визирям и пашам, чьи тюрбаны дрожали от волнения.
Один из них молодой и решительный, шагнул вперёд, протягивая свиток
- Повелитель, я - Фазыл Ахмед, сын Мехмеда Кёпрюлю-паши. На смертном одре отец призвал меня и назначил заместителем. Его воля - ваша воля. Если вам будет угодно, я готов принять на себя бремя власти.
Жестом руки Султан Мехмед повелел ему следовать за ним.
Позади визири и паши провожали Фазыла Ахмеда взглядами, полными яда
- Кёпрюлю захватил власть, - шипели они, переглядываясь между собой.
День клонился к вечеру, багровое солнце тонуло за минаретами, и ничто не оставалось государственным мужам, кроме как разойтись в молчаливом гневе, признавая неизбежное: сын великого визиря взойдёт на вершину.
В Топкапы сгущались сумерки, но интриги только разгорались.
После хамама валиде Турхан сидела у зеркала, пока служанка расчесывала её влажные волосы.
- Мне страшно, Сулейман-ага, - прошептала Турхан, обращаясь к евнуху. - Народ не чтит своего падишаха. Помнишь, что они сделали с султаном Османом? Предали, унизили, казнили в позоре.
Сулейман-ага тихо ответил
- За тем стоял предатель визирь Кара Давуд-паша. С нашим повелителем этого не случится. Мехмед Кёпрюлю истребил всех, кто мог бы бросить тень на трон или повелителя.
Валиде Турхан тяжело вздохнула и попросила Сулеймана-агу оставить её.
Уставившись в зеркало на своё отражение - бледное, как лунный свет, Турхан устало прикрыла глаза.
Первая ночь для валиде Турхан после возвращения превратилась в пытку - беспокойный вихрь снов и побуждений.
Она ворочалась в постели, укрытая тонким покрывалом из дамасской ткани.
Сон приходил обрывками: то пыльные дороги, где копыта коней стучали по камням, то шепот евнухов в коридорах гарема, несущих вести о мятежах.
Валиде вздрагивала, открывая глаза в полумраке.
Тени от горящих свечей плясали на стенах, а сердце колотилось, словно барабан дервиша.
- Нет, не сейчас, - шептала она, пытаясь унять дрожь, и снова проваливалась в забытье, где лица придворных сливались в единую маску предательства.
К утру, когда первые лучи солнца пробрались сквозь мраморные решетки, валиде Турхан была разбита.
Голова гудела, веки налились свинцом, а тело ныло, будто после долгого похода.
Она села, опираясь на подушки, и помассировала виски.
В этот миг вошел Сулейман-ага, главный евнух гарема, с подносом свежих фруктов и кубком шербета.
Его лицо, гладкое и бесстрастное, отражало утренний свет
- Валиде, - начал евнух мягко, склоняясь в поклоне. - Есть весть..
Валиде Турхан поморщилась, жестом остановив его.
Губы ее сжались в тонкую линию, глаза сверкнули усталым гневом
- Ни слова о дурном, Сулейман!, - приказала она резко, голосом хриплым от бессонницы. - Только хорошее. Не говори никаких дурных вестей.
Евнух прискорбно вздохнул, опустив взгляд.
Его голос, обычно ровный, как поверхность Золотого Рога в штиль, дрогнул
- Я вынужден сказать вам, валиде. Весть крайне важная.
Валиде Турхан нахмурилась, её пальцы сжались на покрывале.
В гареме каждое слово могло перевернуть судьбы, как буря - воды Босфора.
Она выпрямилась, готовая к удару
- Говори.
Сулейман-ага помедлил, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах султанского правосудия
- Гульнуш-хатун ночью стало дурно. Сейчас она под присмотром главной лекарши.
Надежда вспыхнула в груди валиде, как лампа в ночной мечети.
Она воскликнула, голосом полным трепещущей мольбы
- Беременность?!
Сулейман-ага снова вздохнул, и этот вздох был тяжелее цепей осуждённого узника
- Нет, видимо, что-то съела..
Разочарование ударило, как хлыст надсмотрщика.
Валиде Турхан почувствовала, как мир сжимается до размеров её покоев.
Наследника по-прежнему не ожидается, а значит интриги продолжатся.
Власть Мехмеда и её власть остаются под угрозой.
Молча, с царственным гневом, она указала рукой на двери
- Оставь меня, Сулейман-ага!
Евнух поклонился и отступил, его силуэт растворился в полумраке.
Валиде осталась среди молчаливых служанок, уставившись в окно, за которым плескался Босфор.
Первая ночь в Стамбуле принесла не отдых, а напоминание: в гареме выживает не сильнейший, а хитрейший.
Тем временем в султанских покоях, где стены дышали величием Османов, Султан Мехмед стоял у окна, глядя на Босфор, где чайки кружили над волнами.
Перед ним предстал Беркан с лицом, полным осторожной преданности.
- Необходимо собрать заседание дивана, - произнес Султан Мехмед твердым голосом, не отрывая взора от воды. - Пусть явятся все паши. И позови Серхата с Петром.
Беркан замер, его брови слегка приподнялись.
Это был беспрецедентный шаг - звать на священный диван не только пашей, но и тех, кто никогда не был вхож в совет.
- Повелитель, вы впервые приказываете позвать на заседание дивана Серхата и Петра, - осторожно произнес Беркан, взвешивая каждое слово.
Султан резко повернулся, нахмурившись.
Его глаза, темные, как ночь над Стамбулом, впились в визиря
- Иди скорее, Беркан, - холодно приказал падишах, и в тоне его не было места сомнениям.
Беркан поклонился и вышел из покоев, где воздух еще хранил эхо султанского гнева.
В коридоре он подозвал двух чернокожих евнухов - стражей гарема, чьи мускулистые фигуры отбрасывали длинные тени
- Пошлите за всеми государственными мужами, - велел он тихо, но властно. - И передайте Серхату и Петру: им необходимо явиться на заседание дивана. Так приказал Султан Мехмед.
Евнухи кивнули и растворились в лабиринтах дворца, неся приказы, что могли перевернуть судьбу империи.
В Стамбуле, этом котле страстей и заговоров, первая ночь после возвращения сулила не покой, а бурю…