Я варила борщ. Как всегда — два часа на маленьком огне, зажарка отдельно, свекла запечённая в духовке. Сергей любил именно такой. Говорил — «только ты умеешь». Я верила.
Сегодня годовщина. Двадцать пять лет. Серебряная свадьба. Я купила шампанское — не дорогое, но настоящее. Белое платье надела — не новое, но чистое. Сын обещал прийти к восьми.
Сергей пришёл в десять. Без цветов. Без улыбки. Сел за стол. Не посмотрел на борщ.
— Я хочу пожить для себя, — сказал он.
Я замерла с половником в руке.
— Что значит?
— Ухожу. К Даше. Ей двадцать три. Младше нашего сына на два года.
Половник выскользнул. Тарелка разбилась. Осколки и борщ на полу — красное пятно, как кровь.
— Ты с ума сошёл?
— Нет. Я в здравом уме. Двадцать пять лет жил для вас. Пора для себя.
Сын стоял в дверях. Услышал всё. Не испугался. Не удивился. Улыбнулся.
— Пап, ты серьёзно?.. Круто!
Я посмотрела на него. На своего ребёнка. На человека, которого я ночами кормила грудью, вела в школу, плакала над его дневником. Он смотрел на отца — с восхищением. Как на героя.
— Ты на его стороне? — спросила я.
— Папа двадцать пять лет для вас жил. Пора для себя.
— А я?
— Ты выбрала такую жизнь. Жаловаться поздно.
Он пошёл в спальню. Вернулся с чемоданом отца. Начал складывать рубашки. Аккуратно. С любовью. Как будто собирал на курорт. Не на разрыв.
Я открыла комод. Достала свадебное фото — мы молодые, счастливые, на фоне моря. Он обнимает меня за талию. Я смеюсь. Не помню, почему смеялась.
Сын вырвал фото из рук. Рванул пополам.
— Одну часть папе. Вторую — тебе. Как разлука.
Он дал мне половину — где я одна. Без его руки на талии. Без его улыбки рядом.
Сергей встал. Надел куртку.
— Квартира на мне. Ипотека на мне. Ты найдёшь, где жить.
— Это мой дом!
— Юридически — мой. Ты подписывала пятнадцать лет назад. «Чтобы проще было», — сказал ты тогда.
Я молчала. Помнила тот день. Он торопился на работу. Я подписала, не читая. Доверяла.
— Завтра он уезжает, — сказал сын. — Не устраивай сцены. Позоришь меня.
Утром Сергей ушёл. Оставил записку на холодильнике: «Съезжай за месяц. Или подам на выселение».
Я позвонила свекрови. Единственная, кто мог заступиться.
— Мама, он ушёл к девушке…
— Я знаю. Даша милая девочка. Молодая. Сергей заслужил счастья.
— А я?
— Ты его задавила бытом. Я всегда говорила — он тебе не пара. Ты слишком… серьёзная. Скучная.
— Я двадцать пять лет…
— Двадцать пять лет жаловалась. Я слышала по телефону. «Сергей, опять поздно». «Сергей, опять без цветов». Он устал. Прости, но это правда.
Она положила трубку.
Я открыла папку с документами. Ипотека — на Сергея. Свидетельство о собственности — на Сергея. Договор дарения от его матери — тоже на него. Я нигде. Ни одной подписи. Ни одного права.
Двадцать пять лет я жила здесь. Ремонтировала кухню. Красила стены. Ставила окна. Думала — наш дом. А оказалось — его. И я — гостья. Лишняя. Терпимая.
Работу искала неделю. Секретарь — «слишком старая». Кассир — «молодёжь быстрее». Уборщица — «нужен опыт». В 48 лет я стала невидимкой. Для рынка труда — слишком стара. Для жизни — слишком молода.
На одном собеседовании мужчина посмотрел на моё резюме.
— Замужем?
— Разведена.
— Недавно?
— Месяц.
— Понятно. Разведённые — проблемные. Ищем стабильных.
Я вышла на улицу. Солнце слепило. Люди спешили — смеялись, целовались, жили. А я стояла с пустыми руками и пустой душой.
И тут увидела их. Сергея и Дашу. У его машины. Он обнимал её за талию. Она — стройная, в коротком платье, с распущенными волосами. Ему пятьдесят. Ей двадцать три. Он целовал её в шею. Смеялся — громко, искренне, как не смеялся десять лет со мной.
Даша заметила меня. Не испугалась. Не смутилась. Улыбнулась. Махнула рукой — как ребёнку. Сергей не обернулся. Продолжал целовать её шею.
Я пошла прочь. Не плакала. Не кричала. Просто шла. И думала: за что? За то, что варила борщ два часа? За то, что ждала у окна? За то, что верила — любовь сильнее времени?
Подруги не отвечали. Лиля — «занята». Оля — «в отъезде». Марина взяла трубку.
— Слышала про Дашу. Ну… Сергей молодец — не сдался в пятьдесят.
— А я?
— Ты же сама говорила — он скучный. Помнишь? На моём дне рождения — «Сергей как борщ без сметаны».
— Я шутила!
— Шутки — отражение души. Он услышал. И ушёл к той, кто не шутит.
Она положила трубку.
Сын прислал сообщение вечером: «Папа с Дашей едут ко мне на ужин. Ты не приходи. Неловко будет».
— Почему неловко?
— Она стесняется. Молодая. А ты… ну, ты же понимаешь.
— Я твоя мать.
— Была. Теперь у меня другая семья. Папа сказал — Даша будет мне как сестра.
Я закрыла телефон. Посмотрела на стены квартиры. На фото — мы трое в Крыму. Ему сорок, мне сорок шесть, сыну двадцать. Все смеёмся. Теперь эти лица — чужие. Этот смех — фальшивый. Эта жизнь — чужая.
Месяц прошёл быстро. Я не нашла жилья. Съёмки требовали поручителей — у меня никого. Сергей приехал с приставом.
— Время выселения, — сказал пристав без эмоций.
Он описывал мои вещи. Кровать, на которой я спала двадцать пять лет. Шкаф, который покупали вместе. Фотоальбомы — вся моя жизнь в картонных коробках.
— Всё имущество мужа, — сказал пристав.
Сергей подошёл к стене. Снял рамку со свадебным фото. Вынул фотографию. Сунул в карман.
— Это моё.
Оставил пустую рамку на стене. Как символ моей жизни — без содержания. Без смысла. Без него.
— До вечера — всё, — сказал пристав. — Или вещи конфискуют.
Я собрала пакет. Три рубашки. Зубную щётку. Паспорт. Половину свадебного фото — где я одна.
Выйдя из подъезда, оглянулась. Пятый этаж. Окно наше. Там, где я варила борщ. Ждала. Верил. Люди проходили мимо. Никто не смотрел. Никто не видел женщину, которая только что потеряла всё.
Первую ночь провела на вокзале. Скамейка жёсткая. Спина болела. Но не так, как сердце.
Утром позвонила сыну.
— Где мне жить?
— Сними хостел. Или к подруге.
— У меня нет денег.
— Это не мои проблемы.
Я пошла в ломбард. Сняла обручальное кольцо — тонкое, золотое, с маленьким бриллиантом. Сергей купил за ползарплаты в двадцать пять лет.
— Сколько дадите?
Девушка-оценщик покрутила кольцо.
— Старое. Жёлтое. Восемь тысяч.
— Больше нельзя?
— Муж бросил? — спросила она без сочувствия.
Я кивнула.
— Все бросают. Привыкнешь.
Восемь тысяч. На месяц хостела. Или на неделю нормальной еды. Я выбрала хостел.
На улице дождь. Я стояла с пакетом и восемью тысячами в кармане. И думала: двадцать пять лет брака — и вот итог. Восемь тысяч за кольцо. Ноль за душу.
Комната в коммуналке — восемь квадратных метров. Кровать, стол, стул. Сосед — пьяница, стучит в стену каждую ночь.
— Заткнись, старуха! — орёт он.
Я лежу на матрасе без простыней. Смотрю в потолок — пятна плесени, трещины, паутина. И думаю: как я дошла до жизни такой?
Сын прислал фото. Сергей, Даша и он за праздничным столом. Бокалы шампанского. Торт. Свечи. Новый год.
Подпись: «Новый год у папы. Счастливы».
Я не плакала. Не злилась. Просто смотрела. И понимала — их счастье настоящее. А моё — было фальшивым. Потому что строилось на моём одиночестве вдвоём.
Хозяйка постучала в дверь.
— Если не заплатишь завтра — выставлю. Без вещей.
Я кивнула. Достала кошелёк. Посчитала деньги. Хватит на три дня.
Устроилась уборщицей в торговый центр. Три тысячи за смену. Начальница — молодая, с маникюром и холодными глазами.
— В сорок восемь только такая работа. Молодёжь быстрее.
Я мыла полы. Тёрла стёкла. Выносила мусор. Руки в мозолях. Спина ломила. Но молчала. Потому что три тысячи — это еда. Это крыша над головой. Это жизнь.
Однажды увидела их. В отделе женской одежды. Даша примеряла платье — белое, с рюшами. На выписку. Беременна. Сергей стоял рядом. Гладил её по животу. Улыбался.
Он заметил меня. Не смутился. Подошёл.
— Ты как?
Я молчала.
— Даша ждёт ребёнка. Нашего.
Даша подошла. Улыбнулась. Живот маленький, но заметный.
— Хотим мальчика. Как ваш сын.
Она сказала «ваш сын». Не «наш». Не «наш общий». «Ваш». Как будто я чужая. Как будто двадцать пять лет — не её дело.
Начальница крикнула:
— Если будешь стоять — уволю. Работай.
Я взяла швабру. Пошла мыть пол. За их ногами. Они стояли. Смеялись. Целовались. А я мыла пол под их ногами. Как символ моей жизни — я всегда была ниже. Даже когда думала — рядом.
Полгода спустя сын позвонил.
— Папа женился на Даше. Свадьба в ресторане «Европа».
— Приглашаешь?
— Нет. Но если прийдёшь — не подходи к ним. Позоришь.
Я пришла. В старом пальто. Без подарка. Стояла у окна напротив ресторана. Смотрела через стекло.
Сергей в костюме. Даша в белом платье. Сын рядом — улыбается, фотографирует. Все счастливы. Все целы. Все вместе. Без меня.
Сын вышел покурить. Увидел меня. Не удивился.
— Уходи. Прошу.
— Я твоя мать.
— Была. Теперь у меня другая семья.
— Почему ты так?
— Ты двадцать пять лет жаловалась. Папа устал. Я устал. Ты сама виновата.
Он закурил. Дым стелся между нами — как граница. Как стена. Как конец.
Я смотрела на него. На своё дитя. И не чувствовала ничего. Ни боли. Ни злости. Ни любви. Только пустоту. Как будто этот человек никогда не был частью меня. Как будто я никогда не рожала его. Не кормила. Не любила.
Он бросил сигарету у моих ног. Ушёл. Не оглянулся.
Год прошёл. Я живу в той же комнате. Работаю уборщицей. Пью чай из одной кружки. Ем из одной тарелки. Сплю на одном матрасе.
Сегодня пришло сообщение от сына. Без приветствия. Без «мама».
«Даша родила. Мальчик. Назвали Максим».
Я села на кровать. Посмотрела в окно. Дождь. Как всегда. Люди спешат — с зонтами, с сумками, с жизнью.
Достала телефон. Набрала номер сына. Последняя цифра — не нажала. Сбросила.
Набрала Сергея. Гудки. Гудки. Гудки. Сбросила.
Поняла — даже желания увидеть внука нет. Не из злости. Из пустоты. Той пустоты, которую они сами выжгли в моём сердце годами «ты скучная», «ты жалуешься», «ты сама виновата».
Вставила вилку в чайник. Налила воду. Дождалась кипения. Насыпала заварку. Налила в кружку. Добавила сахар — одну ложку, как всегда. Размешала. Выпила.
Поставила кружку в раковину. Вымыла. Вытерла. Поставила на место.
Продолжаю жить. Но внутри — пусто. Навсегда. Потому что в пятьдесят он сказал «я хочу пожить для себя» — а я так и не поняла главного: чья жизнь перестала считаться его жизнью задолго до ухода. Может, тогда, когда я впервые сказала «борщ готов» вместо «я тебя люблю». Или когда он перестал спрашивать «как твой день». Или когда мы перестали замечать друг друга — как мебель в комнате.
А вы бы простили мужа, ушедшего к девушке младше сына? Или поняли бы раньше: «жить для себя» часто означает «жить без тебя»?
Лайкните, если эта история заставила вас вздрогнуть. Напишите в комментариях: можно ли простить предательство ради 25 лет общих воспоминаний? И где та грань, после которой «жить для себя» становится эгоизмом, уничтожающим другого?