Экран монитора в крошечном кабинете кафе «У Анны» безжалостно мерцал цифрами. Анна перепроверила выписку в четвертый раз. Недостача в пятьсот тысяч рублей. Ровно столько, сколько она откладывала на налоги и продление аренды помещения в центре города. Сердце колотилось в горле. Эти деньги были кровью её бизнеса, результатом бессонных ночей и экономии на всём, от отпуска до новых сапог.
Доступ к счету был только у двоих: у неё и у сестры Марины, которую Анна взяла администратором полгода назад, когда та в очередной раз «искала себя».
— Марина, зайди ко мне, — голос Анны в рации прозвучал глухо.
Сестра вошла, вальяжно покачивая бедрами в новых кожаных брюках, которые Анна заприметила еще утром.
— Чего такая хмурая? Клиент кофе облился?
Анна развернула монитор.
— Где деньги, Марина? Полдня назад они были на счету. Сейчас — ноль.
Марина даже не вздрогнула. Она села в кресло и начала методично подпиливать ноготь.
— Ой, ну началось. Я взяла их в долг, Ань. У меня кредиты горели, коллекторы к подъезду приходили. Ты же богатая, у тебя бизнес прет, заработаешь еще. А мне жить надо сейчас.
Анна вскочила. Она рванула сумку сестры, лежавшую на столе. Из неё посыпались чеки. ГУМ, ЦУМ, ресторан «Облака»... Даты — вчерашние. На суммы, от которых у Анны потемнело в глазах.
— Кредиты? — прошипела Анна. — Ты купила сумку за сто двадцать тысяч на деньги, которыми я должна была платить зарплату поварам? Ты обворовала меня, Марина!
— Не ори, — Марина лениво подняла глаза. — Мы семья. Родители всегда говорили, что кафе — наше общее дело. Значит, и деньги общие. Потерпи, я всё верну... когда разбогатею. А если будешь скандалить — я налоговой расскажу, как ты часть выручки мимо кассы проводишь. Думаешь, я слепая?
В этот момент зазвонил телефон. Арендодатель.
— Анна Сергеевна, платеж не поступил. У вас сорок восемь часов. В субботу утром я выставляю охрану и меняю замки. Всего доброго.
Анна дрожащими руками набрала номер матери. Ей казалось, что хоть здесь она найдет справедливость.
— Мам, Марина украла полмиллиона. Кафе закрывают через два дня. Скажи ей, пусть вернет вещи в магазины, заберет деньги!
— Анечка, деточка, успокойся, — голос матери был патологически мягким. — У Мариночки сейчас тяжелый период, депрессия. Ей нужно было хоть немного радости. Ну что ты за сестра такая? Трясешься над этими бумажками. Потерпи, дочка. Она твоя кровь. Если ты на неё в полицию заявишь — у меня сердце не выдержит, я прямо на пороге участка упаду. Ты хочешь мать в могилу свести из-за железяк?
Анна услышала, как на том конце провода мать картинно охнула и телефон со стуком упал. Трубка запищала короткими гудками. Изоляция захлопнулась.
Конфликт перешел в фазу открытого мародерства. На следующий день, когда Анна пришла в кафе, она застала в зале грузчиков.
— Что вы делаете? Это моя кофемашина!
— Девушка, нам Марина Сергеевна продала. Вот договор купли-продажи, она администратор с правом подписи. Мы залог уже внесли. Подвиньтесь.
Анна бросилась к Марине, которая невозмутимо пила смузи у стойки.
— Ты продаешь моё оборудование?!
— Твоё? — Марина усмехнулась. — Родители сказали, что это семейный актив. А папа вчера передал: если ты не успокоишься, он вычеркнет тебя из завещания на трехкомнатную квартиру. Она достанется мне полностью. Выбирай, Анечка: свои пятьсот тысяч сейчас или тридцать миллионов в будущем. Будь мудрее. Потерпи мои «маленькие шалости».
Папа приехал через час. Он не обнял Анну. Он встал рядом с Мариной, как конвоир.
— Анна, хватит позорить фамилию. Марина ошиблась, с кем не бывает. Но если ты пойдешь в суд, ты мне больше не дочь. Я выпишу тебя из квартиры завтра же. Иди работай, ты всегда была умной, еще заработаешь. А Марине помощь нужна.
Отец взял со стола их старое детское фото — две девочки в одинаковых платьях — и медленно разорвал его пополам. Часть с Анной он бросил в мусорное ведро. Это был не жест, это был приговор.
Анна смотрела на них — на свою семью, которая объединилась, чтобы защитить вора и уничтожить того, кто созидал. В её кармане лежал старый диктофон — она включила его еще в первый день, когда Марина призналась в краже.
— Хорошо, — тихо сказала Анна. — Приходите завтра на ужин. Мы всё решим. Миром.
Семейный ужин в родительской квартире напоминал пир во время чумы. Марина сидела в новом платье, отец открыл дорогое вино. Мать ворковала: «Ну вот, Анечка, я знала, что ты благоразумная. Семья — это святое».
Анна приехала не одна. С ней вошел сухой мужчина в строгом костюме с папкой в руках.
— Это мой адвокат, — представила она его. — И у нас есть новости. Не только для Марины, но и для вас.
Адвокат положил на стол выписки.
— Марина Сергеевна имела доступ к вашим банковским приложениям, — спокойно начал он, глядя на онемевших родителей. — За последние полгода она вывела с ваших пенсионных вкладов и «гробовых» счетов более трех миллионов рублей. Схема та же — «в долг» на «акции». Только акций нет. Есть счета в онлайн-казино и переводы какому-то человеку, известному в криминальных кругах.
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы в коридоре. Мать побледнела и схватилась за край стола — на этот раз по-настоящему.
— Марина? — прохрипел отец. — Это правда? Мы же тебе на машину откладывали...
— Я хотела как лучше! — взвизгнула Марина, вскакивая. — Я хотела приумножить! Это Аня вас накрутила! Она завидует!
Марина схватила со стола нож для хлеба и приставила его к своему запястью.
— Если ты нажмешь «отправить» в своем телефоне, я это сделаю! Слышишь, Аня? Ты будешь виновата в моей смерти! Родители тебя проклянут!
Анна медленно встала. Она подошла к сестре почти вплотную.
— Режь, Марина. Если ты думаешь, что твоя фальшивая кровь снова заставит меня платить за твой ЦУМ — ты ошибаешься. Твоя жизнь — это твоя ответственность. Моя жизнь — это то, что ты вырезала из меня по куску все эти годы.
Марина задрожала. Она посмотрела на родителей, ища поддержки, но те сидели, раздавленные правдой о своих потерянных миллионах. В этот момент Марина, вместо того чтобы бросить нож, рывком схватила телефон Анны, лежавший на скатерти, и бросилась к двери.
— Я удалю запись! Ты ничего не докажешь! — закричала она, выбегая в коридор.
— Это не мой телефон, Марина, — спокойно крикнула ей вслед Анна. — Это передатчик. Полиция уже на лестнице. Они слышали твоё признание о краже у родителей и угрозу самоубийством.
В подъезде раздался топот и крик: «Всем стоять! Работает полиция!».
Через десять минут Марину, рыдающую и брыкающуюся, выводили в наручниках. Мать бросилась к полицейским:
— Отпустите её! Это семейное дело! Аня, скажи им! Ты же убийца, ты сестру за решетку отправляешь!
— Нет, мама, — Анна забрала из рук адвоката еще один документ. — Я не убийца. Я — спаситель. Вот, папа, посмотри. Это договор залога вашего дома. Марина заложила и его три недели назад через микрозаймы. Я выкупила этот долг сегодня утром на остатки своих сбережений и кредит под кафе.
Анна положила бумаги на стол.
— Теперь этот дом принадлежит мне. Юридически. Марина идет под суд. А вы... вы выбирайте. Либо вы продолжаете называть меня убийцей и завтра выезжаете из «моего» дома в ту однушку, которую Марина еще не успела пропить. Либо вы признаете, что ваша «любимица» — преступница, и живете здесь по моим правилам. Больше никаких «потерпи». Срок вышел.
Отец закрыл лицо руками и зарыдал — мелко, по-стариковски. Мать замолчала, глядя на Анну с ужасом и внезапным, запоздалым уважением.
Прошел год.
Кафе Анны процветает. Она выкупила новое оборудование и расширила зал. Она живет одна. С родителями она общается раз в месяц — переводит им деньги на продукты и оплачивает счета, но никогда не заходит внутрь «своего» дома. Она не дала им свой новый адрес и сменила номер телефона.
Марина сидит в колонии-поселении. Она пишет Анне письма о «сестринской любви» и просит денег на косметику. Анна сжигает эти письма, не вскрывая.
Она сидит на веранде своего кафе, пьет горький кофе и смотрит на прохожих. Она победила. Она сохранила дело, жилье и достоинство. Но по ночам ей всё еще снится то разорванное детское фото.
— Семья — это не кровь, — шепчет она, закрывая глаза. — Это честность. Жаль, что я узнала это за пятьсот тысяч.
А как вы считаете, стоило ли Анне доводить дело до суда, зная, что это разрушит её отношения с родителями навсегда?
Где проходит грань между прощением близких и защитой собственной жизни от паразитов?
Напишите ваше мнение в комментариях.