История, которую Лизавета Петровна поведала дальше, вырываясь из груди хриплым, прерывистым шёпотом, была историей старой, как мир: страсти, предательства, слепой материнской любви и ещё более слепой, всепоглощающей мести.
Начало:
https://dzen.ru/a/aYTB7my4Cg31-B3H
Её сын, Сергей, с юности безнадёжно и безответно любил местную красавицу Ольгу Зарецкую. Девушка была неотразима: статная, с длинными золотистыми волосами, глазами цвета июльского неба и вызывающей, дерзкой улыбкой.
Она сводила с ума всех парней в округе, а девушки тихо ненавидели её за эту данную свыше, несправедливую красоту. Ольга росла без матери, её воспитала бабушка. Мать Ольги была ветреной, гулящей женщиной, затем эта слава прочно прилипла и к дочери. Но Сергей, тихий, мечтательный, увлечённый агрономией, не обращал ни на что внимание, он видел в Ольге неземное создание. Его любовь была схожа с поклонением раба.
Несколько лет Ольга насмехалась над его робкими ухаживаниями. Но всё изменилось, когда отец Сергея, Иван Петрович, стал председателем колхоза. Внезапно холодность Ольги сменилась неожиданным вниманием. Пока Сергей проходил армейскую службу, от неё пошли письма, полные нежности и обещаний. Ослеплённый счастьем парень и думать забыл о всех предостережениях матери, которая сразу разглядела в девушке расчётливую и обманчивую натуру.
Сергей опять ничего не хотел слышать и видеть, любовь застила ему глаза. Он не мог дождаться возвращения домой, чтобы сыграть с Олей свадьбу, ведь в письме она ответила ему «да!»
Свадьба была пышной. Родители Сергея, хоть и с тяжёлым сердцем, купили молодым дом. Казалось, мечта сына сбылась. Но очень скоро Лизавета Петровна поняла, что была права. Ольга, заполучив завидного жениха и обеспеченную жизнь, даже не пыталась играть роль примерной жены.
Ольга не работала, презирала «деревенскую скукотищу» и, пользуясь безграничной, слепой любовью Сергея, открыто помыкала им. Он же, боясь потерять свой идеал, закрывал глаза на её капризы, постоянные поездки «к подругам в город» и шёпотки за спиной, которые ползли по посёлку густой, ядовитой паутиной.
Лизавета пыталась говорить с сыном, открыть ему глаза, но он отвечал гневно и резко, запрещая говорить плохо о его жене. Разрыв произошёл, когда Сергей, вернувшись с зимней сессии из института раньше намеченного срока, застал дома незваного гостя.
Измена была настолько очевидной и циничной, что даже его слепая вера треснула. В тот же вечер, после страшной ссоры, он ушёл из дома… и не вернулся. Его нашли через пять дней в ближайшей лесополосе. Он покончил с собой - повесился.
Мир для Лизаветы рухнул. Незадолго до этого от инфаркта скончался её муж. А теперь и сын её покинул... В горьком, безутешном горе она пришла к Ольге. Та, не выразив ни капли сожаления, грубо вытолкала её за порог, заявив, что её «сумасшедший сынок» сам виноват в том, что случилось и к его смерти она не имеет ни малейшего отношения.
А вскоре поползли новые слухи: молодая вдова уже разъезжает на машине, официально переписанной на неё Сергеем, с новым ухажёром, весело проводя время.
Именно тогда, в часы самого чёрного отчаяния, когда казалось, что справедливость навсегда умерла вместе с сыном, в душе Лизаветы Петровны и созрел тот чудовищный, мстительный план. План, который должен был восстановить справедливость, наказать виновную.
Лизавета Петровна твёрдо решила, что Ольга должна умереть.
Она дождалась, когда Ольга уедет из дома, и проникла в гараж. Механикой она немного интересовалась ещё с молодости, помогая мужу с тракторами. Подпилить тормозные шланги, чтобы они лопнули не сразу, а под нагрузкой, на скорости, оказалось делом нехитрым.
Женщина не думала о последствиях, не думала о том, что машина могла врезаться в автобус с детьми или в толпу на рынке. Ею двигала одна всепоглощающая мысль: «Она должна получить по заслугам. Должна умереть. Это будет моя материнская месть за Серёжу».
В тот роковой день Ольга собиралась в райцентр. Утром она пришла к Михаилу, сыну Антонины Степановны, другу покойного Сергея, который как раз ехал в тот же город по своим делам.
- Сядешь за руль? – подмигнула она. – А то я плохо вожу, могу только до соседней деревни доехать, а в город как-то страшновато ехать одной.
- Конечно, поедем, - улыбнулся Миша, которого красота Ольги тоже привлекала. – А мне одно удовольствие за рулём быть.
Так он оказался за рулём обречённой машины. Тормоза отказали на крутом спуске, неуправляемая машина не вписалась в поворот…
– Я узнала о подробностях аварии из милицейского протокола, – едва слышно продолжала Лизавета. – Когда поняла… что натворила… Меня будто молнией ударило. Твоё горе… оно было в тысячу раз страшнее моего. Потому что я… я сама его причинила. Я стала убийцей. Не только той гадины и изменницы, но и твоего мальчика, твоего невинного, светлого Миши. И с тех пор каждый день, каждую ночь я жила с этим. Я не могла смотреть на тебя, Тоня. Каждая твоя морщинка, каждый седой волос – всё кричало мне о том, что я наделала. Я отрезала себя от тебя, мне было невыносимо смотреть тебе в глаза. Я трусиха. Мне не хватило духу ни признаться, ни покончить с собой вслед. Я просто жила в аду, но этот ад я сотворила для себя сама. И этот ад… он сегодня заканчивается.
Лизавета Петровна замолчала, её дыхание стало прерывистым, хриплым. Казалось, она собрала все последние силы для этой исповеди. Антонина Степановна сидела, окаменев. Всё, что она слышала, не укладывалось в голове.
Её горе, случившееся двадцать три года назад, вдруг обрело новые, чудовищные очертания. Оно оказалось не слепым ударом, а спланированным деянием. И совершила его та, кого она когда-то называла лучшей подругой.
В груди поднялась буря. Гнев, бессильная ярость, желание вцепиться в эту угасающую женщину и вытрясти из неё жизнь, как она вытрясла жизнь из её Миши.
– Как… как ты могла? – прошептала Антонина, и её голос прозвучал чужим, разбитым. – У тебя ведь оставалась Наденька, внуки… А у меня… у меня был только Миша. И ты отняла у меня даже память о нём, отравив её своим признанием. Теперь я буду думать не о том, как он жил, а о том, как его… убили. Как ТЫ его убила!
– Прости… хотя, – еле слышно выдохнула Лизавета. На её губах выступила розовая пена. – Хотя нет мне прощения… ни на земле, ни на небе. Но я… должна была… сказать. Хоть душу… свою проклятую… облегчить. Ты… ты имеешь право знать. Имеешь право… ненавидеть меня вечно. Прости… если… когда-нибудь… сможешь… Хотя я бы… не смогла…
Её глаза, широко открытые и полные нечеловеческой муки, уставились куда-то в пространство над Антониной. Грудная клетка резко вздыбилась и замерла. Тишина, наступившая в комнате, была громче любого крика. Лизавета Петровна умерла. Умерла, сбросив с души неподъёмный камень, оставив его теперь Антонине Степановне.
Надежда тихо зарыдала, упав головой на одеяло. Антонина же не двигалась. Она смотрела на лицо умершей, на которое постепенно ложилась маска вечного, невозмутимого покоя. Вся её жизнь – годы одиночества, тоски, выстраданной и непоправимой – перекраивалась в одно мгновение.
Обида, которую она лелеяла, оказалась жалкой, незначительной тенью по сравнению с чудовищной правдой, что легла теперь на её плечи. И это знание было тяжелее, чем неведение.
Антонина Степановна медленно поднялась. Ноги не слушались, были ватными. Она посмотрела на плачущую Надежду, на испуганное лицо внучки в дверях. Эти люди были невиновны. Они просто любили свою мать и бабушку, не ведая о демоне, который жил в её душе.
Антонина Степановна вышла из комнаты, из дома, вновь в объятия февральской метели. Но теперь холод пронизывал её не снаружи, а изнутри, из самой глубины, где только что рухнул и заледенел весь её прежний мир. Она шла по пустынной, заснеженной улице, и ветер выл ей вслед, словно оплакивая не одну, а сразу две жизни, искалеченные одной роковой, непоправимой ошибкой.
И понимала, что её ночное бдение, её долгая, одинокая старость только что обрела новый, ещё более горький и безысходный смысл. Теперь ей предстояло жить не просто с потерей, а с правдой. А это, как оказалось, было самой тяжкой ношей из всех возможных.
- Нет, никогда я тебя не прощу, Лизавета… Лучше бы ты молчала… - тихо прошептала она, и её голос утонул в вое ветра.