За окнами бушевала настоящая февральская пурга, злая, пронизывающая, заметающая все дороги и тропы искристым, колючим саваном. Глубоко за полночь, когда мир, казалось, должен был погрузиться в самое беспробудное забытье, в стекло спальни Антонины Степановны раздался настойчивый, неприятный стук.
Не сразу пожилая женщина, разбуженная от тяжёлого, старческого сна, поняла, что происходит. Сердце, отвыкшее от неожиданностей, глухо и тревожно забилось под рёбрами. Она медленно приподнялась на локте, прислушиваясь. Тишина была нарушена лишь завыванием ветра в печной трубе, но через мгновение стук повторился – уже громче, отчётливее, полный не терпящей отлагательств тревоги.
«Кого это в такую погоду, в такой час? Неужто пожар? Или беда какая?» – пронеслось в голове у Антонины Степановны. Тревога, холодная и цепкая, сжала её горло. С трудом спустив ноги с высокой кровати, она накинула на плечи стёганый халат и, шаркая тапочками, подошла к промёрзшему окну.
За толстой шубой наледи ничего нельзя было разобрать, только смутные тени метели неистово плясали в свете одинокого фонаря у калитки. Но у крыльца, в самом центре снежного вихря, маячил тёмный, неподвижный силуэт.
Судя по очертаниям длинной, почти до пят, шубы и платку, накрепко повязанному под подбородком, это была женщина. Увидев в окне отражение лица Антонины Степановны, ночная гостья отчаянно замахала рукой, словно тонущая.
Сердце Антонины Степановны ёкнуло ещё сильнее. Она поспешила в прихожую, с трудом отодвинула тяжёлый железный засов и распахнула дверь. В крохотное, пропахшее нафталином пространство ворвался ледяной вихрь, полный колючих снежных игл, и высокая женская фигура, вся запушённая инеем.
– Заходи же скорее, замёрзнешь совсем! – скомандовала Антонина Степановна, ещё не разобрав в полутьме черты гостьи.
– Доброй ночи, тётя Тоня. Простите великодушно за ночной визит… – прозвучал сдавленный, дрожащий от холода и волнения голос.
– Доброй… Хотя какая же она добрая, ночка-то эта? – проворчала старушка и присмотрелась к гостье. – Господи, да это же ты, Наденька! – узнала наконец Антонина Степановна соседку, дочь своей давней, много лет назад отвергнувшей её подруги. – Что случилось, милая? Что тебя в такой час привело ко мне? Всё ли в порядке с детишками?
– Дети-то… дети спят, тётя Тоня, – женщина, скинув валенки, стояла посреди прихожей, словно пригвождённая, крупные слезы катились по её покрасневшим щекам, тая в шерсти платка. – Моя мама... Всё хуже ей, совсем плохо. Только что врачи уехали. Сказали, что уже ничем не поможешь, близок её час, только и остаётся обезболивающее колоть. Она вас зовёт, тётя Тоня. Без конца зовёт. «Приведи, – говорит, – ко мне Антонину, Надюша. Мне ей нужно сказать». Я боюсь, тётя Тоня, мамам до утра не дотянет. Умоляю вас, пойдёмте к нам. По-моему, мама хочет сказать вам что-то очень важное.
Антонина Степановна отшатнулась, будто от удара. Старая, как сама жизнь, обида, горькая и едкая, поднялась комом в горле. Голос её прозвучал сухо и холодно, вопреки внутренней дрожи.
– Что я от неё теперь, Наденька, услышать должна? Не общались мы с твоей матерью двадцать с лишним лет. Если ей что и нужно, так попусту душу отвести перед кончиной. Пускай с утра скажет, если будет на то воля Божья…
– Нет, тётя Тоня, – Надежда схватила её руку, и Антонина Степановна почувствовала, как дрожат эти молодые, сильные пальцы. – Она не просто зовёт. Она мучается. Не физически, а так… словно её что-то жжёт изнутри. Всё шепчет: «Скажи, что прощения прошу. Хочу признаться перед уходом». Пойдёмте, умоляю вас, это очень важно, тётя Тоня.
Молчание повисло в тесной прихожей, нарушаемое только завыванием метели за дверью. Антонина Степановна взглянула в заплаканное, искренне страдающее лицо молодой женщины и сдалась. Что-то в этом отчаянии было сильнее её собственной обиды.
– Жди тут, – коротко бросила она. – Одеться надо, не в ночнушке же мне по такому морозу выходить.
Старушка вернулась в спальню, щёлкнула выключателем. Желтоватый свет лампы под потолком залил убогую обстановку: железную кровать, трельяж с потускневшим зеркалом, фотографию молодого мужчины в строгой рамке на стене – это был её сын. Михаил.
Антонина Степановна машинально взглянула на старые часы-ходики с маятником: стрелки показывали без двадцати три ночи. «Угораздило же тебя, Лизавета, в такой час смерть свою назначать…» – горько подумала она, натягивая поверх ночной рубашки тёплую безрукавку, а затем и тяжёлое драповое пальто.
Мысли неслись путаным, болезненным вихрем, ничуть не уступавшим уличному. Лизавета. Когда-то они были с ней не разлей вода. Делили и радости, и горести, растили детей почти одновременно, помогали друг другу, как сестры.
Антонина верила, что их дружба – на века. Но всё рухнуло в один миг, самый страшный миг её жизни, когда в жуткой аварии на обледенелой дороге погиб её единственный сын Михаил. Миша, её свет, её надежда, её продолжение.
В тот чёрный час, когда мир поглотила пустота, Антонина инстинктивно потянулась к самой близкой подруге – за поддержкой, за словом, за тихим разделением неподъёмного горя. Но Лизавета… Лизавета вдруг закрылась, отстранилась, а затем и вовсе перестала пускать на порог, давая понять, что их дружба - врозь.
Тот поступок подруги (получившей статус «бывшая») в момент вселенского горя Антонина Степановна восприняла как самое горькое предательство. И с тех пор носила в сердце не просто обиду, а ледяную, осколками впивающуюся в душу ненависть. Ненависть, которая стала тихим, неизменным спутником её одинокой старости.
Антонина Степановна шла по занесённой тропинке, крепко, чтобы не упасть, держась за руку Надежды, которая освещала путь слабым фонариком. Метель лепила в глаза, ветер норовил свалить с ног, но внутренний холод был сильнее. Что хотела сказать ей Лизавета? Зачем позвала? Чтобы утереть с души какую-нибудь мелкую житейскую провинность перед смертью? Слишком поздно. На двадцать три года поздно.
Дом Лизаветы Петровны, некогда такой же ухоженный, как и её собственный, теперь выглядел обветшалым и печальным. На крыльце их уже ждала, кутаясь в платок, старшая внучка. Внутри пахло лекарствами, травами и тем особенным, тяжёлым запахом, который всегда витает в комнате безнадёжно больного человека.
– Тётя Тоня, спасибо, что пришли, – шёпотом сказала Надежда, проводя её в полутьму спальни. – Мама, к тебе Антонина Степановна пришла.
На широкой кровати, под грудой одеял, лежала иссохшаяся, почти невесомая фигура. Лизавета Петровна была неузнаваема. От былой, всегда энергичной и строгой женщины осталась лишь тень, да горящий лихорадочным блеском взгляд угасающих глаз.
– Тоня… это ты? – голос был тихим, сиплым, вырывающимся с огромным трудом.
– Я. Ты звала, вот я и пришла, – отозвалась Антонина, останавливаясь у порога комнаты. Ей не хотелось подходить ближе.
– Подойди… Не вижу я ничего… третий день, как тьма на глаза спустилась… Но голос твой… узнаю…
Антонина Степановна, преодолевая внутреннее сопротивление, сделала несколько шагов вперёд и села на стул у кровати. Теперь она видела лицо бывшей подруги – измождённое, испещрённое глубокими морщинами, но в эти последние часы обретшее какую-то странную одухотворённость.
– Зачем звала, Лиза? – спросила она прямо, без предисловий. – Что тебе от меня нужно в такой час? Обиду мою старую вспомнить? Так она со мной всегда. Ты отвернулась от меня, когда мой мир рухнул. Когда я сына хоронила, в добром слове от тебя нуждалась – ты мне на дверь указала. О чём нам с тобой теперь говорить?
По щеке Лизаветы Петровны скатилась медленная, тягучая слеза. Она попыталась шевельнуть рукой, но не смогла, только пальцы слабо дрогнули на одеяле.
– Не отвернулась, Тоня… Я спряталась. От тебя. От себя. От правды. Потому что в глаза твои смотреть… я не могла. С тех самых пор, как случилась та авария… та страшная авария, в которой твой Мишенька погиб… Ох, что ж я натворила?
Антонина Степановна замерла. Казалось, сердце на мгновение остановилось, а затем заколотилось с такой силой, что в глазах потемнело. Она машинально перевела взгляд на фотографию сына Лизаветы Петровны, стоявшую тут же, на тумбочке рядом с лекарствами. Улыбающийся, красивый, полный жизни двадцатипятилетний парень.
– Что ты говоришь, Лизавета? – голос её стал беззвучным шёпотом. – Ты же сама тогда хоронила свою сноху, Ольгу, вместе они были в той машине…
– Ольгу… – имя это Лизавета выдохнула с такой ненавистью, что Антонину передёрнуло. – Да, она там была. И она получила по заслугам, за всё, что натворила. Но твой Миша… Тоня, твой сын… Он оказался там случайно. Я и думать не думала, что он… что он сядет за руль повезёт её в город…
Комната закружилась. Антонина Степановна вцепилась пальцами в край тумбочки, боясь потерять сознание. Воздуха не хватало.
– Что… что ты сделала? – смогла выдавить она из пересохшего горла.
– Я испортила тормоза в машине… в машине, что осталась ей от моего Серёженьки, – слова Лизаветы полились тихо, монотонно, словно она читала давно заученный страшный приговор самой себе. – Хотела, чтобы эта… эта гадина, погубившая моего сына, получила своё. Чтобы разбилась. Чтоб не разъезжала больше со своими ухажёрами на машине, купленной на наши с отцом кровные деньги. Чтобы она не глумилась над памятью повесившегося из-за неё Серёженьки! Я думала только о мести. Сладкой, ослепляющей мести. Я не знала, Тоня, клянусь всем святым, не знала, что в тот день твой Миша согласится её подвезти… Что он окажется за рулём…