Мама поставила тарелку с гречкой прямо передо мной и села напротив. Вилка лязгнула о фарфор.
— Сорок лет, — сказала она и отхлебнула компот. — Представляешь, уже сорок.
Сестра Лена закрутила локон вокруг пальца и улыбнулась телефону. Потом подняла глаза:
— Мне жалко мужика, который тебя терпеть будет.
Я молча взяла ложку. Гречка была пересолена.
— Ты сама виновата, — мама положила ладонь на стол. — Слишком разборчивая. В двадцать — карьера, в тридцать — «не тот», в сорок — пустота. Так и останешься одна.
— У меня есть работа, — тихо сказала я.
— Работа? — Лена фыркнула. — Кто спрашивает про работу в сорок лет? Муж спрашивают. Дети. Семья. А у тебя что? Квартира чужая и кошка.
Она повернула экран ко мне. Фото: Лена и её муж у моря, он обнимает её за талию, оба смеются. Дата на фото — пятнадцатое октября. Мой день рождения.
— Мы тогда в Сочи улетели, — сказала Лена. — Забыла пригласить. Прости.
Мама кивнула:
— Если до Нового года не приведёшь кого-нибудь, будем решать вопрос с квартирой.
Я замерла с ложкой в воздухе.
— Какой вопрос?
— Эта квартира не твоя, Анна. Отец записал её на меня. Ты здесь гостья. Пора это понять.
Она встала, прошла в спальню и вернулась с папкой. Выложила на стол лист. Завещание. Чёрным по белому: «Исключить дочь Анну из наследников». Подпись отца. Дата — месяц после его инсульта. За год до смерти.
Пятнадцать лет я жила здесь. Платила за коммуналку. Ремонтировала кухню. Думала — мой дом.
— Завтра приедет тётя Лена, — сказала мама, забирая документ. — Она знает одного вдовца. Будешь знакомиться. Или собирай вещи.
Тётя Лена приехала в десять утра с запахом дешёвых духов и мужиком за плечом. Ему было под шестьдесят, глаза мутные, пиджак мятый.
— Это Виктор, — сказала тётя, пихая его вперёд. — Вдова. Три сына вырастил. Квартира большая, пять комнат.
Виктор молча сел на диван и положил руку мне на колено. Я отодвинулась.
— Он хороший, — прошептала тётя Лена, наклоняясь к моему уху. — Только по выходным пьёт. Зато квартира большая. Терпи. Лучше плохой муж, чем старая дева.
Виктор сжал колено. Сильнее.
— Нравишься, — сказал он. — Будешь моей.
— Дайте номер, — сказала тётя Лена. — Прямо сейчас.
Я встала.
— Не надо номера.
Мама вышла из кухни с полотенцем в руках.
— Что значит «не надо»?
— Я не хочу с ним знакомиться.
Мама бросила полотенце на стол.
— Ты думаешь, мы обязаны тебя кормить? Ты кому нужна в сорок лет? Кто тебя возьмёт?
Она вытащила из кармана ключи от квартиры — мои ключи — и отобрала телефон.
— До тех пор, пока не одумаешься.
Заперла меня в комнате. Щёлкнул замок. Я подошла к двери — задвинутый шпингалет снаружи. Стукнула кулаком.
— Мам, открой.
Тишина.
Потом её голос через дверь:
— Завтра привезу его снова. И ты будешь улыбаться.
На следующий день Виктор приехал пьяный. В коридоре разлил водку на ковёр.
— Согласен взять тебя без приданого, — сказал он, плюхаясь в кресло. — Детей не надо, я уже нарожал.
Мама кивнула:
— Она тихая. Не будет спорить.
Виктор протянул руку, схватил меня за запястье под столом и сжал. Кости хрустнули от боли. Я попыталась вырваться — он сжал сильнее.
— Проверяю, — прохрипел он. — Покорная или нет.
Мама налила ему водку. Отвела взгляд.
— Он хороший человек, — сказала она мне. — Уважай.
Я схватила вазу с искусственными цветами и швырнула об пол. Осколки разлетелись между мной и Виктором.
Мама вскочила и дала мне по щеке. Удар был сильным — ухо заложило.
— Как ты смеешь?! Он хороший человек!
Виктор усмехнулся, потёр ладони.
— Огненная. Мне нравится.
Мама вытащила телефон.
— Завтра подаю заявление в суд. О выселении. К первому января будешь на улице.
Вечером Лена прислала фото в семейный чат: она и муж в ресторане, бокалы шампанского. Подпись: «Настоящие женщины строят семьи. А не ноют про одиночество».
Ужин с Виктором на третий день был хуже. Он приехал в мятом костюме, пах потным бельём и водкой.
— Первая жена не слушалась, — рассказывал он, жуя котлету. — Я её дрессировал. Месяц — и стала как шёлк.
Мама кивала:
— Да, бабу надо держать в узде.
Под столом его рука легла на моё бедро. Я замерла.
— Ты мне нравишься, — прошептал он. — Будешь моей.
Сжал бедро до боли. Я не шевелилась. Мама видела — её глаза скользнули по моим, потом она налила Виктору водку.
— Вы хорошие вместе, — сказала она.
Виктор отпустил меня только когда встал писать. Уходя, шепнул:
— Завтра заеду. Привезу кольцо.
Ночью я попыталась уйти. Собрала рюкзак — три рубашки, паспорт, пять тысяч рублей. Дверь была заперта изнутри, но шпингалет снаружи. Я тихо отодвинула его, приоткрыла дверь.
Мама стояла в коридоре в халате.
— Куда? — спросила она.
— Уезжаю.
— К кому? У тебя же никого нет.
Она вырвала рюкзак, вытряхнула содержимое на пол. Подняла паспорт.
— Без этого ты никуда.
Разорвала паспорт на четыре части. Бросила в унитаз. Спустила воду.
— Завтра он приедет. И ты будешь ждать у двери. В платье.
Утром мама вручила мне пакет.
— От Лены. На свадьбу наденешь.
Внутри было старое платье Лены — розовое, с блёстками, на два размера меньше. Я молча разделась и натянула его. Ткань впивалась в бока.
Мама позвонила Виктору:
— Она согласна. Свадьба через месяц. Переезжает к тебе.
Я смотрела в окно. За стеклом — соседский балкон, развешанное бельё, пустая скамейка во дворе. Там, где я сидела в детстве и мечтала о будущем. О любви. О том, как будет хорошо.
— А я хочу внуков, — сказала мама в трубку. — От неё хоть что-то.
Лена прислала сообщение: «Платье норм? Мне не жалко. Всё равно не надену».
Ночью я сидела за кухонным столом с ручкой и листком. Писала: «Заявление в полицию. Прошу привлечь к ответственности мою мать за угрозы, ограничение свободы и уничтожение документов».
Мама застала меня за этим. Вырвала листок.
— Жаловаться? На родную мать?
Сожгла бумагу над раковиной. Пламя лизнуло слова, превратило их в пепел.
— Кто тебе поверит? — спросила она. — Сорокалетняя одинокая. Все подумают — с ума сошла от одиночества.
Утром я надела розовое платье. Мама улыбнулась:
— Вот видишь, можно же.
Она позвонила Виктору:
— Она готова!
Я вышла на балкон. Ветер трепал юбку. Внизу — асфальт. Машины. Люди спешат по своим делам. Никто не знает, что сейчас здесь, на девятом этаже, решается чья-то жизнь.
Мама вышла следом.
— Что ты там делаешь? Он скоро приедет.
Я не обернулась.
— Анна!
Она схватила меня за плечо. Я не сопротивлялась. Не плакала. Просто стояла и смотрела на окно соседнего дома. Там за стеклом — женщина моего возраста. Она пьёт чай. Улыбается кому-то за кадром. Её жизнь. Её дом. Её выбор.
А у меня ничего нет. Даже боли уже нет. Только пустота. Чёрная, густая, как смола.
Мама потянула меня в квартиру. Я пошла. Шаг. Ещё шаг. Как марионетка с перерезанными нитями.
В коридоре стоял Виктор. Улыбался.
— Готова? — спросил он.
Мама кивнула:
— Она немного тихая, но привыкнет.
Он протянул руку. Я не взяла. Но и не отстранилась. Просто стояла.
За окном солнце начало садиться. Последний луч коснулся моего лица — тёплый, живой. Я закрыла глаза. И больше ничего не почувствовала.
А вы бы терпели ради крыши над головой?
Лайкните, если эта история зацепила вас за живое. Напишите в комментариях — где грань между одиночеством и утратой себя?