Я положила вилку на тарелку и сказала:
— Я беременна. От Марка.
Мать замерла с ложкой над супом. Брат оторвал взгляд от телефона.
— Кто такой Марк? — спросила мать.
— Познакомились в интернете. Встречались три раза. Он из Казани.
Ложка упала в тарелку. Булькнуло.
— Ты с ума сошла?
— Нет. Я хочу этого ребёнка.
Брат фыркнул:
— Три встречи? Это не мужчина — это спермодонор с претензией на отцовство.
Я положила ладонь на живот. Ещё плоский. Но внутри — что-то новое. Тёплое. Моё.
— Это моя жизнь, мама.
Мать вскочила. Стул отъехал с визгом.
— Ты позоришь семью! Двадцать шесть лет, образование, работа — и что? Ребёнок от незнакомца? Люди что подумают?
— Какие люди?
— Все! Родственники, соседи, коллеги! Ты же понимаешь — никто не поверит, что он «хороший». Все подумают — дешёвка, которая развелась на ребёнка!
— Он не дешёвый. Мы переписываемся каждый день. Он…
— Он?! — закричала она. — Ты его три раза видела! Ты не знаешь, женат ли он! Не знаешь, пьёт ли! Не знаешь, есть ли у него судимость!
— Я знаю, что он хочет этого ребёнка.
— Хочет?! — она рассмеялась — горько, зло. — Все хотят. А потом исчезают. Как твой отец. Как отец твоего брата. Как все они!
Брат кивнул:
— Она всегда была эгоисткой. Думает только о себе.
Я встала.
— Я ухожу.
— Куда? К нему? В Казань? С сумкой и без денег?
— У меня есть деньги.
— А через месяц? Когда он скажет «это не мой ребёнок»? Кто тебя примет обратно? Я?
Она подошла вплотную. Дыхание пахло луком и злостью.
— Пока не сделаешь аборт, в эту квартиру не вернёшься.
***
Я вернулась через два часа. С сумкой. С документами. С УЗИ-снимком в кармане — пятимиллиметровое пятнышко, моё чудо.
Мать сидела на кухне с тётями — Олей и Верой. Все молчали. Когда я вошла, мать подняла глаза.
— Ну?
— Я остаюсь. Ребёнок остаётся.
— Тогда слушай внимательно. — Она встала, прошла в спальню, вернулась с папкой. — Эта квартира не твоя. Отец оставил её мне. Ты здесь живёшь восемь лет после университета. Платишь коммуналку. Но юридически — ты гостья.
Она выложила договор дарения на стол. Чёрным по белому: «Квартира 45 кв.м. передаётся в собственность Ивановой Елене Петровне». Дата — месяц после смерти отца.
— Но папа говорил…
— Папа умер. А я осталась. И эта квартира — моя. Ты здесь — пока я терплю.
Тётя Оля кивнула:
— Она права, Катя. Ты же понимаешь — ребёнок от незнакомца… это безумие.
— Он не незнакомец.
— Три встречи — это незнакомец, — отрезала тётя Вера. — Я завтра приеду. Привезу направление. В хорошую клинику. Без очереди.
— Я не буду.
— Будешь, — сказала мать. — Или уйдёшь сегодня. Без вещей. Без паспорта. На улицу.
***
Тётя Вера приехала на следующий день с запахом духов и пакетом из аптеки. Внутри — таблетки. «Последний шанс избежать операции», — сказала она.
— Потерпи, Катя, — положила руку на мой живот. Сжала. Больно. — Семья важнее гордости. Ты же взрослая — двадцать шесть лет. Пора понять: свои всегда правы.
— Это мой ребёнок.
— Это ошибка. И мы её исправим. — Она наклонилась, шепнула в ухо: — Ты всегда была чужой. Даже отец говорил — не похожа на нас. Тихая. Странная. Как чужая дочь.
Я отстранилась.
— Папа так не говорил.
— Говорил. Просто тебе не признавался. Он мечтал о сыне. Или о нормальной дочери. А получил тебя.
Брат кивнул:
— Помню. Говорил: «Катя — как чужая. Не наша».
Они втроём смотрели на меня. Три пары глаз. Три рта, готовых сказать одно и то же: ты не имеешь права.
— Или аборт, — сказала тётя Вера, — или уходи сегодня. Без вещей. Без паспорта. Без денег.
***
Мать выключила свет в моей комнате в девять вечера.
— Пока не поймёшь, кто здесь хозяин, — сказала она, щёлкая выключателем.
Я сидела в темноте. Слышала смех из кухни — они смотрели сериал, пили чай, ели пирожные. Моя комната — десять квадратных метров с кроватью, шкафом и окном на двор. Восемь лет я спала здесь. Восемь лет это было моё пространство. Теперь — чужое.
В одиннадцать вечера я вышла в коридор. Нужно было в туалет. Мать стояла у моей двери с отвёрткой.
— Что делаешь?
— В туалет.
— Быстро.
Я вышла обратно. Она уже вставляла новый замок в дверь моей комнаты. Старый лежал на полу — блестящий, бесполезный.
— Что ты делаешь?
— Меняю замок. Пока не передумаешь — ключ у меня.
— Ты не имеешь права!
— Имею. Это моя квартира. — Она повернула цилиндр. Щёлк. Новый звук. Чужой. — Ключ в раковине. Когда поймёшь — достанешь.
Брат вышел с телефоном.
— Снимаю. Пусть все в родне видят, какая она эгоистка. Хочет родить ребёнка от незнакомца.
Я смотрела на камеру. На его ухмылку. На мать, которая кивнула одобрительно. В горле — камень. В глазах — сухо. Я действительно хотела этого ребёнка. Не ради Марка. Ради себя. Ради того тёплого пятнышка внутри, которое было моим первым настоящим выбором в жизни.
— Завтра подам объявление, — сказала мать. — Сдаю твою комнату студентке. Найдёшь, где жить с ребёнком.
***
Ночью я решила уйти. Собрала сумку — три рубашки, паспорт, УЗИ-снимок (пятимиллиметровое пятнышко в чёрно-белом квадрате), пять тысяч рублей. Вышла в коридор. Дверь в квартиру была открыта — мать забыла закрыть на ночь.
— Куда?
Она стояла в дверях своей комнаты в халате. Глаза — узкие, злые.
— Уезжаю к Марку.
— Украдёшь? — спросил брат, появляясь за её спиной.
— Это мои вещи.
— Это наша квартира. Всё здесь — наше. Включая твои вещи.
Он вырвал сумку. Вытряхнул содержимое на пол. Рубашки, деньги, паспорт. И УЗИ-снимок.
Он поднял снимок. Посмотрел.
— Что это?
— УЗИ. Пятая неделя.
— Бумажка. — Он разорвал пополам. Медленно. По пятнышку. — Это не ребёнок. Это ошибка. И мы её исправим.
Клочья упали на пол. Я нагнулась, подняла. Сложила по линии разрыва. Пятнышко теперь с трещиной посередине.
— Завтра тётя привезёт направление в клинику, — сказала мать. — Ты подпишешь согласие — или уйдёшь без паспорта. Выбор за тобой.
***
Направление лежало на столе утром. Тётя Вера поставила передо мной чашку чая — горячего, с лимоном. Как будто ничего не произошло.
— Прочитай, — сказала она.
Я прочитала. «Согласие на искусственное прерывание беременности». Внизу — строка для подписи.
— Это убийство.
— Это спасение. Тебя. Твоей жизни. Твоей репутации.
Мать положила рядом второй лист — договор. Пункт 1: Дочь обязуется сделать аборт до 7 недели беременности. Пункт 2: Дочь возвращается в квартиру на прежних условиях. Пункт 3: Дочь не общается с «Марком» пять лет. Пункт 4: Дочь не упоминает беременность в присутствии родственников.
— Подпиши, — сказала мать. — Или собирай мусорные пакеты — всё, что успеешь за три минуты.
Брат включил таймер на телефоне.
— Три минуты. Начали.
Тиканье. Громкое. Каждая секунда — удар по вискам. Я смотрела на договор. На мать. На брата. На тётю, которая кивала: «Подпиши, Катя. Лучше плохой мир, чем хорошая война».
Тошнило. Беременность. Мой ребёнок напоминал о себе.
Рука дрожала. Ручка скользнула по бумаге. Подпись. Моя фамилия. Мой почерк. Но не моя воля.
Таймер остановился.
— Умница, — сказала мать. — Теперь собирайся. Через час в клинику.
***
Клиника пахла хлоркой и страхом. Белые стены. Белые халаты. Белые лица женщин в коридоре — все молчали. Все смотрели в пол.
В кабинете врач — женщина лет пятидесяти, усталые глаза.
— Вы уверены? — спросила она, глядя на меня, а не на мать.
Я открыла рот. Хотела сказать «нет». Хотела вскочить и убежать. Хотела закричать — это мой ребёнок, вы не имеете права.
Но мать сжала мою руку под столом. Пальцы впились в кожу. До синяков. До боли.
Я замолчала.
Врач кивнула:
— Значит, согласна.
Она подписала направление. Протянула медсестре.
— В процедурную.
Медсестра взяла меня за локоть. Повела по коридору. Белые стены плыли перед глазами. Я думала о пятнышке на УЗИ. О тёплом пятнышке внутри. О Марке, который писал каждое утро «как ты спала?». О том, как я представляла — девочка с его глазами или мальчик с моим упрямством.
Дверь процедурной закрылась.
Холодный стол. Холодные руки. Холодный звук аппарата.
Потом — пустота. Физическая. Внутри. Там, где было тёплое пятнышко, теперь — ничего.
***
Дома мать приготовила куриный бульон.
— Пей, — сказала она. — Восстанавливайся.
Я сидела на краю кровати. В той же комнате. За той же дверью с новым замком. Но что-то сломалось внутри. Не больно. Просто — сломалось.
Мать взяла мой телефон. Открыла переписку с Марком.
— Кто это? — спросила она.
— Марк.
— Марк больше не существует.
Она удалила чат. Потом зашла в мою почту. Удалила письма от него. Поменяла пароли на все аккаунты — ВКонтакте, Инстаграм, Одноклассники.
— Кто тебе поверит? — спросила она, возвращая телефон. — Двадцатишестилетняя истеричка, которая хотела родить от незнакомца. Все подумают — ты сама виновата.
Она положила телефон на стол.
— Если попробуешь найти его — выселю немедленно. И скажу всем, что ты психически больна. После аборта часто бывает.
***
Через неделю мать объявила за ужином:
— Я нашла тебе жениха. Сергей, тридцать пять лет, бухгалтер. Приедет сегодня.
— Я не хочу.
— Ты больше не решаешь.
Она принесла платье — синее, с цветочками. Не моё. Узкое в груди.
— Одевайся.
— Не буду.
Мать подошла. Взяла меня за руку. Сжала.
— Одевайся. Или я расскажу Сергею про твой аборт. И про то, как ты хотела родить от незнакомца.
Я молча разделась. Натянула платье. Ткань впивалась в кожу. Дышать было трудно.
Сергей приехал в семь вечера. Высокий, лысеющий, с сумкой конфет.
— Здравствуйте, — сказал он матери. Потом посмотрел на меня. — А это?
— Это Катя. Моя дочь.
Он окинул меня взглядом. От ног до головы. Как товар.
— Она какая-то пустая, — сказал матери. — Глаза мёртвые.
— Привыкнет, — ответила мать. — После аборта все такие.
Я стояла. Молчала. Смотрела в окно. За стеклом — соседский балкон, развешанное бельё, пустая скамейка во дворе. Там, где я сидела в детстве и мечтала о будущем. О любви. О ребёнке, которого я сама выберу.
— Через месяц свадьба, — сказала мать. — Или на улицу.
***
Ночью я решила уйти к Марку. Нашла в старом блокноте его номер — записала до того, как мать удалила переписку. Набрала такси. Собрала сумку — две рубашки, паспорт, клочья УЗИ-снимка.
Вышла в коридор. Дверь в квартиру — закрыта. На цепочке.
— Куда?
Мать стояла в темноте с ножницами в руке. Парикмахерскими — острыми, блестящими.
— Уезжаю.
— Куда? К нему? Он тебя не ждёт. Он даже не знает, что ты существуешь.
Она подошла. Взяла прядь волос у виска. Моих волос — каштановых, с рыжиной у корней.
— Ты часть этой семьи, — сказала она. — Даже против воли.
Щёлк. Холод стали у кожи. Прядь упала на пол — каштановая, с рыжиной у корня.
— Чтобы помнила. Даже твоё тело принадлежит семье. Даже ребёнок твой был бы нашим.
Она бросила прядь в мусорное ведро.
— Завтра свидание с Сергеем. Улыбнёшься. Или я расскажу ему про твой аборт. И про то, как ты пыталась сбежать.
***
Свидание прошло на кухне. Сергей пил чай. Мать сидела рядом — контролёр.
— Почему ты такая тихая? — спросил Сергей.
Я молчала.
— Она рада знакомству! — крикнула мать из-за стола.
Сергей положил руку на моё колено. Я не отстранилась. Не смотрела на него. Смотрела в окно. На пустую скамейку.
И вдруг поняла страшное: внутри ничего нет. Ни боли за ребёнка. Ни злости к матери. Ни страха перед Сергеем. Только пустота. Чёрная, густая, как смола.
— Беру её, — сказал Сергей матери. — Но чтобы к следующему году ребёнок был.
Мать кивнула:
— Будет.
***
Я вышла замуж за Сергея через месяц. Без свадьбы. Без гостей. Только ЗАГС и штамп в паспорте.
Через год родила сына. Мальчик. Глаза серые — как у Сергея. Волосы тёмные — как у матери. Не мои.
Когда он плачет ночью, я беру его на руки. Качаю. Пою колыбельную. Но внутри — тишина. Ни любви. Ни страха. Ни радости. Только пустота.
Иногда ночью я просыпаюсь. Смотрю в потолок. И пытаюсь вспомнить — как выглядел Марк? Какой у него был голос? Что я чувствовала, когда узнала о беременности?
Не помню. Как будто этого никогда не было. Как будто та Катя умерла вместе с пятимиллиметровым пятнышком на УЗИ. А осталась только тень. Тихая, послушная, без желаний.
Тень, которая качает чужого ребёнка и ничего не чувствует. Потому что её ребёнок — тот, которого забрали — забрал с собой её способность любить.
А вы бы подписали этот договор ради крыши над головой? Или нашли бы в себе силы уйти — даже без паспорта и с разорванным УЗИ в кармане?
Лайкните, если эта история заставила вас почувствовать ком в горле. Напишите в комментариях: где грань между материнской заботой и уничтожением чужой жизни?