Я смотрела на экран телефона и набирала сообщение матери в тридцать седьмой раз за вечер. «Мама, я съезжаю. Снимаю квартиру». Палец завис над кнопкой отправить. Сердце колотилось так, будто я признавалась в краже. Стерла. Написала заново: «Мам, решила жить отдельно. Нашла вариант за 35 тысяч». Снова стерла. В итоге просто набрала её номер.
Она ответила на второй гудок.
— Алло?
— Мам, я съезжаю, — сказала я и выдохнула. Как будто прыгнула с обрыва.
Тишина. Потом скрип стула — она встала из-за стола, прошла на кухню. Слышно было, как капает вода из крана.
— На что? — спросила она наконец.
— На зарплату.
— На зарплату кассира? Тридцать пять тысяч в месяц? Ты в своём уме?
Я сжала телефон. В горле стоял ком.
— Есть депозит. Нашла вариант на окраине. Двушка старая, но своя.
— Своя? — она фыркнула. — Аренда — это не своя. Это когда каждый месяц нищая просишь у кого-нибудь денег.
В трубке раздался щелчок — она включила громкую связь.
— Света, слышишь? Наша Анна решила жить одна. В сорок лет.
Голос подруги матери прорезал пространство:
— Ты в своём уме, Аня? Кто возьмёт сорокалетнюю одинокую? Ты же понимаешь — время ушло.
— У меня нет цели «кто-то взять», — тихо сказала я.
— А зачем тогда? — взвизгнула мама. — Зачем жить одной? Чтобы сидеть и смотреть в стену? Чтобы кошка была единственным, кто тебя ждёт?
— Мне не нужен кто-то, кто меня ждёт.
— Ей не нужен кто-то! — закричала мама в сторону. — Слышала, Света? Ей не нужен мужчина! В сорок лет!
Я показала экран с объявлением об аренде. Тридцать пять тысяч, район у лесопарка, старый дом, но тихий. Мама взяла телефон, прищурилась.
— Пять этажей без лифта. Ты через год не будешь подниматься.
— Я здорова.
— А если упадёшь? Кто поможет? Соседка алкоголичка?
Она вернула телефон и громко, чётко произнесла в трубку:
— Пусть все узнают — моя дочь сошла с ума. Решила жить как бомжиха в сорок лет.
Щёлк. Она бросила трубку. Я сидела на кровати и смотрела в пол. На ковёр, который покупала ещё отец. На стены, которые красила сама. Это была её квартира. Отец оставил всё маме. Я жила здесь пятнадцать лет после его смерти, платила за коммуналку, варила еду, убирала — и всё это время была гостьей. Лишней. Ненужной. Но своей комнаты у меня не было. Только угол с кроватью и шкафом.
Через час позвонила Лена — моя лучшая подруга двадцать лет.
— Ты серьёзно? — спросила она без приветствия.
— Да.
— На что?
— Накопила немного. Ищу подработку.
— Аня… — она вздохнула. — Ты же понимаешь — я не верю, что ты вернёшь. Двадцать тысяч на депозит? Ты нестабильна сейчас. Сорок лет, одинока, кризис…
— Я верну. С первой зарплаты.
— Не в этом дело. — Её голос стал тише. — Мама попросила держать тебя на привязи. Она сказала — ты сейчас на грани. И если уйдёшь одна, то сломаешься окончательно.
— Она тебе сказала?
— Все говорят. Я вчера с Олей и Катей созванивалась. Мы тебя жалеем, Аня. Но ты сама себя губишь.
Она переслала скриншот. Групповой чат «Поддержка Ани». Там были все — Оля, Катя, Марина, даже та, с кем я не общалась лет пять.
«Она психанула», — писала Оля.
«Сорок лет без мужика — это уже диагноз», — отвечала Катя.
«Надо маму поддержать. Она одна справляется», — добавила Марина.
Последнее сообщение — от Лены: «Она просила двадцать тысяч на депозит. Я отказалась. Не хочу быть соучастницей её краха».
Я смотрела на экран. Пальцы немели. Двадцать лет дружбы. Двадцать лет «ты моя сестра». А теперь — соучастница краха.
— Лена…
— Прости, Аня. Но я за тебя. И за твою маму. Она права — тебе нужен мужчина. Или хотя бы семья рядом. Одиночество тебя убьёт.
Она положила трубку.
Я сидела до ночи. Смотрела в потолок. Думала: а вдруг они правы? Вдруг я действительно сошла с ума? В сорок лет решить жить одной — это безумие? Но внутри, глубоко, горела маленькая искра: я хочу. Хочу просыпаться без чужого взгляда. Хочу есть, когда хочу. Хочу молчать, сколько захочу. Хочу быть одной — не потому что некого, а потому что выбрала.
На следующее утро я сняла квартиру. Отдала последние сбережения — сорок тысяч за депозит и первую аренду. У меня осталось три с половиной тысячи. Но у меня был ключ. Маленький, холодный, железный. Мой первый ключ от моего пространства.
Квартира была ужасной. Пятый этаж без лифта. Обои отслаивались клочьями. В ванной плесень по швам. Но окно выходило на лесопарк. Утром пели птицы. Я расстелила матрас на полу — кровать привезу потом — и легла. Смотрела в потолок с трещиной в виде реки. И впервые за пятнадцать лет не слышала чужого дыхания за стеной.
На третий день постучали в дверь.
Я открыла. Соседка с верхнего этажа — пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугой узел.
— Ты одна тут будешь жить? — спросила она, не здороваясь.
— Да.
— Опасно. — Она покачала головой. — Мужики лезть будут. Особенно такая… — она окинула меня взглядом — …одинокая.
— Я справлюсь.
— Как хочешь. — Она повернулась и ушла. Через час я нашла на двери записку, приклеенную скотчем. Крупными буквами: «ОДИНОКАЯ ЖЕНЩИНА. ОСТОРОЖНО».
Я сорвала записку. Руки дрожали. Это был не совет. Это была метка. Как на животное.
Вечером, спускаясь в магазин, я остановилась у почтовых ящиков. Мужчина загородил проход. Лет пятидесяти, в растянутой майке, запах перегара.
— Слышал, ты одна тут? — спросил он, ухмыляясь.
— Пропустите.
— Может, компанию составлю? У меня водка есть. И кое-что ещё.
Он провёл пальцем по моей руке. Я отшатнулась.
— Не трогайте меня.
— А чего сразу? — он приблизился. — Ты же одна. Кто тебе поможет, если что?
— Я вызову полицию.
— Вызовешь? — он рассмеялся. — А кто тебе поверит? Одинокая баба… все подумают — сама спровоцировала.
Он отступил, но на двери моей квартиры я нашла записку с номером телефона. «Подумаешь — позвони. Не пожалеешь».
Я не спала всю ночь. Сидела у двери с ножом для хлеба в руке. Каждый шорох за стеной заставлял вздрагивать. Каждый шаг на лестнице — замирать сердце. Это был мой дом. Но я была в нём чужой. Уязвимой. Меткой.
Утром позвонила маме. Рассказала про мужчину, про записку.
— Вот видишь? — сказала она без сочувствия. — Без мужчины ты беспомощна. Вернёшься домой — я тебя защиту.
— Ты не защищала пятнадцать лет.
— Я кормила. Одевала. Терпела твои истерики. Это и есть защита.
Через час она приехала с мужчиной. Лет шестидесяти, в спортивном костюме, с лицом бывшего спортсмена.
— Это Валера, — сказала мама. — Проверит твою квартиру на безопасность.
— Не нужно, — сказала я.
— Нужно, — отрезала мама. — Валера, проходи.
Он вошёл, не снимая обуви. Осмотрел комнату. Открыл шкаф. Заглянул под матрас.
— Окно на первом этаже от лестницы, — сказал он. — Легко залезть.
— Это пятый этаж.
— Для тренированного человека — ничего. — Он повернулся ко мне. — Ты ночью запираешь дверь на все замки?
— Да.
— А цепочку ставишь?
— Нет цепочки.
— Вот. — Он кивнул маме. — Небезопасно.
Мама подошла ко мне и прошептала:
— Согласись с ним переспать. Он будет тебя защищать. Это выгодно.
Я отступила.
— Ты с ума сошла?
— Почему? Он нормальный мужик. Одинокий. Тебе же надо с кем-то. Или ты хочешь, чтобы тебя изнасиловали?
Валера стоял у окна и делал вид, что не слышит. Но ухмылка на его лице говорила обратное.
— Мы уходим, — сказала я.
— Как хочешь, — пожала плечами мама. — Но я предупредила. Или ты сама справляйся. Или…
Она не договорила. Не нужно было.
На работе начальник вызвал меня в кабинет после смены.
— Слышал, ты одна квартиру снимаешь? — спросил он, не глядя от бумаг.
— Да.
— Нестабильно. — Он поднял глаза. — Ты же понимаешь — одинокая женщина сорока лет… это тревожный сигнал для работодателя.
— В чём сигнал?
— В том, что ты можешь сорваться. Или уйти в декрет при первом же мужчине. Мы ищем стабильных людей.
— Мне сорок лет. Декрет маловероятен.
— Маловероятен — не значит невозможен. — Он отложил ручку. — Я переношу твои смены на ночные. Чтобы меньше времени на глупости.
— Но я не работаю ночью три года.
— Будешь. Или увольняйся. До конца месяца подумай. Но я бы на твоём месте искал мужа. Серьёзно.
Коллеги перестали со мной разговаривать. Если раньше пили чай вместе, то теперь замолкали, когда я подходила. Шептались за спиной. Одна девушка двадцати лет отвернулась, когда я поздоровалась.
— Что с вами? — спросила я у Вали, с которой дружила пять лет.
— Ничего, — ответила она, не глядя на меня.
— Я что-то сделала?
— Ты же психанула, слышала? Снимаешь квартиру одна в сорок лет. Все говорят — ты опасная.
— Кто говорит?
— Все. Начальник предупредил — держаться от тебя подальше.
Я вернулась к кассе. Руки дрожали. Клиент протянул пятитысячную купюру — я не могла взять. Пальцы отказывались сгибаться.
— Девушка, вы больны? — спросил клиент.
Я кивнула. Не потому что была больна. А потому что это было проще, чем сказать правду: меня уничтожают за то, что я хочу жить одна.
Вечером искала новую работу. На «Авито» — десятки вакансий кассиров. Звонила. Говорила возраст.
— Сорок? — переспрашивали. — Одинока? Без детей?
— Да.
— Мы ищем стабильных людей.
Одна женщина-предприниматель сказала прямо:
— Вы же уйдёте в декрет при первом же мужчине. Или сорвётесь. Одинокие женщины после сорока — это риск.
Я смотрела в зеркало раздевалки. Мешки под глазами. Старое пальто с затяжками. Волосы, которые не красила полгода. Я была похожа на то, чем была: уставшая, одинокая, сорокалетняя женщина без будущего. Система это видела. И отвергала.
Дома (в своей квартире, за которую я платила) пришло СМС от мамы: «Квартиру отключили от света за неуплату. Возвращайся».
Я заплатила три дня назад. Проверила историю платежей — деньги ушли. Но мама знала: я не стану спорить. Я устала. Устала бояться в подъезде. Устала видеть презрение коллег. Устала объяснять, что я не сумасшедшая. Устала быть одинокой в мире, который ненавидит одиночество.
Я собрала сумку. Матрас оставила. Ключ бросила на пол. Спустилась по пяти этажам в последний раз. Больше не хотела быть сильной. Больше не хотела доказывать. Хотела просто — чтобы отпустили.
Мама встретила у двери с улыбкой.
— Потерпи, — сказала она, обнимая. — Я знаю одного разведённого. Ему нужна хозяйка. Нормальный мужик. Шестьдесят лет, но крепкий.
Она включила видеозвонок. На экране — мужчина в трусах у телевизора. Брюшко, лысина, бутылка пива в руке.
— Это Анна, — сказала мама. — Сорок лет, без детей, но хозяйственная.
Мужчина окинул меня взглядом.
— Слышал, ты пыталась жить одна? — хрипло рассмеялся он. — Дура. Женщина без мужика — как цветок без воды. Завянет.
— Она немного упрямая, — добавила мама, — но вы её обуздаете.
— Обуздаем, — кивнул он. — Завтра приеду. Приготовь ужин.
Ночью я решила уехать. Не к маме. Не к подругам. В другой город. Куда-нибудь, где никто не знает мою историю. Собрала сумку — три рубашки, паспорт, две тысячи рублей. Вышла в коридор. Мама стояла у своей двери в халате.
— Куда?
— Уезжаю.
— Куда? У тебя же никого нет.
Она вырвала сумку. Вытряхнула всё на пол. Подняла паспорт.
— Без этого ты никуда.
Разорвала паспорт пополам. Потом ещё раз. Бросила клочья в унитаз. Спустила воду.
— Новый оформлять — три месяца. За это время ты успокоишься.
— Ты не имеешь права…
— Имею. Я твоя мать. И я спасаю тебя от самоубийства. Потому что жить одной в сорок лет — это медленное самоубийство.
Утром приехал мужчина. Не в трусах — в пиджаке, но глаза всё те же: мутные, оценивающие.
— Она твоя, — сказала мама.
Он подошёл, взял меня за подбородок. Я отвернулась.
— Красивая, — сказал он. — Будешь моей.
И ударил по щеке. Не сильно. Но достаточно, чтобы все услышали хлопок.
— Сразу показать, кто главный, — одобрительно кивнула мама.
Я не заплакала. Не закричала. Просто стояла. Щека горела. Но внутри что-то сломалось окончательно. Последняя стена. Последний протест. Я больше не хотела сопротивляться. Сопротивление требует сил. А у меня их не осталось.
— Через неделю забираю тебя к себе, — сказал он. — Готовься.
Ночью я попыталась написать пост в соцсетях. «Меня заставляют выйти замуж за незнакомого мужчину. Мама уничтожила мой паспорт. Я заперта». Набрала текст. Перечитала. И поняла: никто не поверит. Подумают — истеричка. Сорокалетняя одинокая, которая сама виновата в своей судьбе.
Мама вошла в комнату. Взяла мой телефон. Прочитала черновик.
— Хорошо, — сказала она. — Только немного изменим.
Она удалила текст. Написала новый: «Я поняла — без мужчины я ничто. Спасибо маме, что спасла меня от одиночества. Иногда нужно признать свою слабость».
Опубликовала от моего имени.
Через минуту посыпались комментарии.
«Молодец, что признала!»
«Мама всегда права.»
«Сорок лет — уже поздно упрямиться.»
«Желаю счастья с мужем!»
Я смотрела на экран. Это был мой аккаунт. Моё фото. Но слова — не мои. Мысли — не мои. Я больше не существовала как субъект. Я стала объектом. Товаром. Проблемой, которую нужно решить замужеством.
Утром мама принесла платье.
— Для него, — сказала она. — Красное. Ему нравятся яркие.
Платье было узкое, с глубоким вырезом. Мне в нём было тесно. Дышать трудно.
— Не хочу.
— Надевай.
Я надела. Посмотрела в зеркало. Чужое лицо. Чужая одежда. Чужая жизнь. И вдруг поняла страшное: я не помню, какой я была до всего этого. Какая музыка мне нравилась. Какой цвет. Что я хотела в двадцать лет. Воспоминания стёрлись. Осталась только боль. И пустота.
Звонок в дверь.
Мама бросилась открывать. Он вошёл с букетом гвоздик — дешёвых, вялых.
— Готова? — спросил он.
Я стояла у окна. Смотрела на детскую площадку во дворе. Качели пустовали. Песочница заросла травой. Никого нет. Никто не ждёт.
Он взял меня за руку. Я не сопротивлялась. Не смотрела на него. Смотрела на качели. И думала: «А может, и правда лучше с кем-то, чем одна».
И тут же поняла — это уже не моя мысль. Это мысль мамы. Мысль подруг. Мысль начальника. Мысль системы. Моих собственных мыслей больше не существовало. Я их потеряла где-то между разорванным паспортом и красным платьем.
Он потянул меня к двери. Я пошла. Шаг. Ещё шаг. Как марионетка. Как тень. Мама помахала вслед:
— Звони!
Я не кивнула. Не обернулась. Просто шла за ним по лестнице. Пять этажей вниз. На улице было солнечно. Люди спешили по своим делам. Смеялись. Целовались. Жили. А я шла за мужчином, которого ненавидела, и не чувствовала ничего. Ни страха. Ни боли. Ни отчаяния. Только пустоту. Чёрную, бездонную, как космос.
Он открыл дверь машины. Я села. Привязала ремень. Смотрела в окно. Дом уменьшался в зеркале заднего вида. Мама стояла на балконе и махала. Я не помахала в ответ. Не потому что злилась. А потому что не могла. Мои руки забыли, как это — прощаться. Моё сердце забыло, как это — чувствовать. Я стала пустой оболочкой. Телом без души. Женщиной без «я».
А вы бы сломались ради спокойной жизни? Или нашли бы в себе силы остаться одной — даже если весь мир против?
Лайкните, если эта история заставила вас задуматься. Напишите в комментариях: где та грань, после которой одиночество перестаёт быть выбором и становится приговором?