Бывает, идешь по лесу, по своим, затертым до блеска тропам, и кажется, будто знаешь тут каждую кочку, каждую сосну-вековушку. А лес-то, он живой. Он помнит. И иногда, особенно когда человек зазевается, возомнив себя полным хозяином, лес может тихонько, беззлобно, но весьма ощутимо напомнить: нет, браток, ты тут всего лишь гость. И хозяева здесь иные. Со своими законами. Вот случай со мной приключился, давно уже, в восемьдесят втором. Мне тогда шестнадцать стукнуло, возраст, когда и страх – понятие абстрактное, и удаль через край плещет.
Стояла первая декада октября, время, которое у нас зовут «золотой осенью», но в душе уже пахнет предзимьем. Утром в субботу, чуть свет, я, недолго думая, снарядился: двустволка-«вертикалка», переданная от деда, патронташ, туго набитый дробью №5, котомка с хлебом да салом. Цель – болота за Быстрой речкой, километров за пятнадцать от деревни, где утки, собравшись в стаи перед отлётом, жировали, набираясь сил. День выдался характерный для уральского октября: небо – в разводах, то проглянет солнце, бледное и негреющее, то набегут сизые тучи; воздух влажный, пронизывающий, пахнущий дымом и опавшей листвой. Отстрелялся я удачно, две шустрые кряквы легли в рюкзак. Но с охотой, как водится, засиделся: увлёкся, да и обратный путь неблизкий. Когда тронулся назад, солнце уже катилось к зубчатому гребню увалов, зажигая верхушки лиственниц последним алым пожаром. Сумерки в октябре наступают быстро и властно: свет словно втягивается землёй, его сменяет густая синеватая мгла, в которой уже витает ночной холодок.
Я шагал бодро, привычно сокращая путь полями и перелесками. Места родные, исхоженные вдоль и поперёк. Осталось каких-то четыре километра до околицы, душа уже предвкушала тёплую печь и матушкины щи. И вот, проходя мимо знакомого местечка, я приостановился. Отдельно стоящий небольшой, круглый, как чаша, околок из молодого осинника. Год назад тут с отцом зайца-беляка взяли, правда, уже по первому снежку. Память сразу подсказала: место уютное для зверья, с кустами малины да ольхи, которые сейчас стояли оголённые, с редкими багровыми листьями. «А что, если? – мелькнула азартная мысль. – Зайду на минутку, гляну. Авось, косой на лёжке устроился».
Погода к вечеру утихомирилась. Взошла полная луна, огромная, медно-рыжая. Она заливала лес холодным светом, превращая черные стволы в строгие силуэты, а ковёр из листьев под ногами – в шуршащее перламутровое покрывало. Было тихо, так тихо, что слышно было, как с осины с лёгким шелестом обрывается и падает последний лист. Ни ветерка. Лишь запах сырой земли, грибницы и чего-то горького, увядающего.
Я уверенно шагнул с тропы в этот осинник. Молодые деревца, тонкие и голые, стояли часто, их переплетённые ветви на фоне огромной луны напоминали чёрное кружево. Прошёл десять шагов, двадцать, начал петлять, приглядываясь к тёмным пятнам под корнями. И вдруг почувствовал не просто беспокойство, а лёгкий, холодный озноб где-то под лопатками. Остановился, огляделся. Что-то было не так. Воздух стал гуще, словно в нём растворился студёный туман. Осинки вокруг будто потемнели, отодвинулись, а между ними появились другие тени — более массивные, неясные. Я списал это на усталость и игру лунного света, решив выйти к противоположной опушке и двинуться домой.
Но опушка не появлялась. Вместо неё передо мной, справа, слева, впереди вставали мощные тёмные колонны вековых сосен и елей. Таких в этом околке отродясь не было! Тяжёлый смолистый запах хвои, запах тайги, ударил в нос, полностью перебив лёгкий дух лиственной прелости. Я замер, сердце глухо стукнуло. Лес вокруг изменился кардинально и молча. Исчез шорох листьев под ногами — теперь я ступал по упругому ковру мха и хвои. Луна едва пробивалась сквозь сплошную сень крон, и свет стал зыбким.
Началась та самая, знакомая многим таёжникам пляска, только теперь под аккомпанемент абсолютной, давящей тишины. Я пошёл на звук далёкого, едва уловимого лая собаки. Шёл, кажется, прямо на него – но звук не приближался, а лишь уводил вглубь этой внезапно выросшей чащи. Я выходил на огромные, покрытые седым лишайником валуны, которых тут отродясь не было. Час. Второй. Я выбился из сил окончательно. Не столько физически, сколько морально. Отчаянная злоба и леденящий, животный страх сменяли друг друга. Холод, пронизывающий, влажный холод октября, теперь въедался в кости. Сильнее всего хотелось спать – это был самый страшный признак. Я понял: вот оно. Попал в круговерть. В месте, которое знал как свои пять пальцев. Но теперь это было уже совсем не то место.
Психанув окончательно, я принял единственно верное в тайге решение: ночевать. Нашёл более-менее сухое место между двумя исполинами, с огромным усилием, дрожащими от усталости и холода руками, наломал елового лапника и сухостоя, выгреб из-под дерева груду сухой хвои. Ружьё прислонил к дереву. Костёр развожу с трудом, спички отсырели, пальцы не слушаются. Но когда жёлтые, живые языки пламени наконец лизнули смолистые ветки, а в лицо ударило первое, драгоценное тепло, я чуть не застонал от облегчения. Устроился спиной к толстой, надёжной сосне, придвинув поближе рюкзак. Странное дело: как только костёр разгорелся, встав стеной между мной и лесом, весь накопленный ужас отступил, сменившись глухой, всепоглощающей усталостью. Лес вокруг перестал казаться враждебным. Он был просто… древним, другим, живущим по своим часам. Я съел свой скудный ужин и под треск и гипнотическую пляску огня провалился в сон – беспробудный, тяжёлый, как будто меня накрыли тёмным, тёплым одеялом.
Спал недолго. Но проснулся сам, от внутреннего толчка, будто кто-то невидимый тихо сказал: «Пора».
Рассвет ещё только размывал черноту на востоке, окрашивая её в грязно-серый, осенний цвет. Я открыл глаза и минуту просто лежал, не двигаясь, впитывая странную тишину. Костер догорел, оставив горстку тёплого пепла и углей.
Я огляделся и сначала своим глазам не поверил, поскольку снова нахожусь в том самом молодом осиннике. Серые тонкие стволы вокруг, знакомый рельеф, весь в опавших листьях. Вековые сосны и мох исчезли. А прямо передо мной хорошо видимые просветы среди чахлых осинок. От опушки меня отделяло два десятка шагов. Не более. В голове случилось короткое замыкание. Я оглядел свои следы – они описывали вокруг меня круги, петляя между осин, будто я, как слепой жук, ползал тут всю ночь. Земля подо мной была утоптана, рядом – чёрное пятно кострища, развороченная подстилка.
Лёд прошёл по спине, но уже не от холода. Я вскочил, схватил ружьё, на ощупь проверил, заряжено ли, и почти бегом, не оглядываясь, рванул к тропе, а по ней – домой. Мысли путались: галлюцинация? Усталость? Но холод кострища на щеке был реален.
Дома, как и следовало ожидать, меня ждал «тёплый» приём. Оказалось, когда я не вернулся к ужину, мать забила тревогу, подняла отца, соседей. Искали вдоль моей предполагаемой тропы до глубокой ночи, кричали, светили фонарями – но, как они сказали, «я - будто в воду канул».
Я, бледный, пропахший дымом, стал, запинаясь, выкладывать свою историю. Отец слушал, хмуря густые брови, мать крестилась и ахала, приговаривая: «Господи, пронеси…».
И тут от русской печи раздался спокойный, твёрдый голос моей бабки, старшей в доме, хранившей в памяти весь пласт деревенского знания, что остался от прадедов.
«Бросьте вы его пилить-то, — сказала она, уставившись на тлеющие в печи угли. — Это сам Хозяин. Лесной. Октябрь на дворе, скоро семнадцатое число — Лешегон, он, Леший, в землю уходит на зимний покой. А перед сном-то он озорной, последнюю силу пробует, с прохожими прощается… Кто как. Вот и с нашим попрощался. В свой настоящий лес на часок зазвал, покружил, да и отпустил».
Воцарилось молчание. Отец что-то пробормотал, но уже без прежней уверенности. Слишком уж всё сходилось: и время года, и поведение, и невозможный, кромешный круг в знакомом до слёз месте.
Веришь после такого или нет, а с тех пор моя охота изменилась. Я всё так же хожу в лес — не бросишь же любимое занятие. Но теперь, особенно в октябре, заходя в глухие, с виду простые места, я всегда на первый попавшийся пенёк, на развилку кривой берёзы или просто на заметный камень кладу гостинец. Конфетку, кусок сахара, краюху хлеба. И мысленно говорю: «Прими, Хозяин, угощение».
И знаете, работает. Меня больше ни разу не водило. Лес, кажется, принял эти простые дары, эту немую просьбу о мире. Мы существуем рядом по своим законам. Я — со своим ружьём и дорогами. Он — со своей тишиной, тайной и вечным, неторопливым циклом: от весеннего пробуждения до глубокого зимнего сна. И у нас есть теперь это молчаливое соглашение.
Это не единственный подобный случай, читайте: 1)«Нравоучения от Лешего. Удивительная история грибника (лесная мистика)», 2) «Дед из непроходимой топи», 3)«Древний старик со старой дворнягой. Загадочный случай в таёжной глухомани»
Написал Евгений Павлов-Сибиряк, автор книг 1) Шок и трепет в таёжной глуши. 2) Преодолевая страх, 3)Невероятная мистика, 4)Загадки времени/пространства, 5)Харчевня у поганых болот. Страшная история охотника Послушайте рассказы -ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ