НЕ родись красивой 87
— Да я теперь не об этом, — продолжил Кондрат, глядя на Матвея. — Я был в одной деревне по своей работе. В той самой, где жили Потаповы, помещики. Те самые, за дочь которых приняли Колькину жену. Оговорили ведь её… не знаю, с какой целью. Девку осудили, а она ведь совсем не Потапова. И быть ею не могла.
Матвей слушал, не перебивая, только прищурился, словно заранее угадывал продолжение.
—В той деревне,, продолжал Кондрат,, всех помещиков прикончили. Местные мужики похоронили их на кладбище. Я сам там был. А председатель написал справку. Чёрным по белому: вся семья Потаповых захоронена там же. И Ольга Потапова — тоже.
Матвей присвистнул, тихо, сквозь зубы.
— Ого… — протянул он. — Но ты же понимаешь, Кондрат… Ошибки бывают. Сам знаешь. Мы с тобой в одной обойме.
— С этим я согласен, — мягко ответил Кондрат. — Работа сейчас огромная. Людей много, дел ещё больше. Разобраться иногда и правда сложно. Подскажи, к кому мне обратиться, чтобы дело вновь подняли.
- Вот этого я тебе делать не советую, — тут же откликнулся Матвей, чуть подавшись вперёд и понизив голос. Слова его прозвучали не резко, но твёрдо, чтобы Кондрат сразу понял: здесь проходит граница, за которую бездумно переступать нельзя., Хотя…, Матвей сделал короткую паузу, словно взвешивая каждое последующее слово,— если речь идёт о невинном человеке, то дело, конечно, должно идти на пересмотр.
— Я тоже так думаю, — нетерпеливо вставил Кондрат. Он говорил быстрее, чем обычно, и сам чувствовал это.
Он помолчал секунду и добавил:
— А справка вот она.
Кондрат полез в карман, аккуратно вынул сложенный лист и протянул Матвею. Тот взял бумагу, не разворачивая, словно и так понимал её вес.
—Ты подскажи,, сказал Кондрат почти просительно,, куда мне её лучше передать. Ведь человек-то невинно страдает…
Матвей вздохнул, будто на плечи ему добавили ещё один груз.
— Да… — медленно сказал он. — Только состав сегодня уже отправили по этапу.
— Как отправили? — Кондрат побледнел.
— А вот так. Загрузили осуждённых в вагоны и повезли.
— И что же теперь? — глухо спросил Кондрат. — Как быть?
Матвей посмотрел на него устало, почти с сожалением.
— А как быть? У нас сотни таких дел, Кондрат. Очередь, бумаги, проверки. Придётся ждать.
—А может…, осторожно, почти шёпотом произнёс он,, может, как-то поторопить?
Матвей долго смотрел на него в темноте.
— Осторожно надо, Кондрат. Очень осторожно. Но…, он замолчал,, бумагу я заберу. Посмотрим, что можно сделать.
Слова эти были сказаны негромко, но для Кондрата они прозвучали громче любого обещания.
- Только ведь быстро, наверное, всё равно не получится. Если это не Ольга, то кто же тогда?
—Так я же говорю,, произнёс Кондрат спокойно, почти буднично,, обычная работница фабрики. Не дворянка, не помещица. Там её наверняка знают, не с потолка же она взялась. Бумаги поднимут, людей опросят...
- Ладно…, Матвей чуть помолчал и добавил: Давай я сам дам ход твоей бумаге.
Кондрат с облегчением выдохнул, но тут же подался вперёд, не желая упускать ни малейшей возможности.
— А можно всё-таки как-то побыстрее?
Матвей посмотрел на него внимательно, с тем особым выражением, когда в глазах появляется не то насмешка, не то усталое понимание.
— А тебе теперь торопиться некуда, — сказал он нарочито небрежно. — И муж, и жена в одном составе. В одном вагоне, считай.
По интонации Кондрат сразу понял: Матвей ухмыляется. Но он сделал вид, что не заметил.
— Ну что ты… — тихо отозвался он. — Сам же понимаешь.
— Да ладно, ладно, — отмахнулся Матвей и дружески хлопнул Кондрата по плечу. — Понимаю.
Матвей сделал шаг, будто собираясь уходить, но тут же остановился, повернулся обратно.
— У меня тут к тебе просьба будет. Небольшая. Не взыщи, Кондрат.
— Всё, что скажешь, — без колебаний ответил тот. И это были не пустые слова: сейчас он действительно был готов на всё.
— Мне бы муки немного, — сказал Матвей как бы между прочим. — Не для себя. Человечек один… — он коротко кивнул куда-то вверх, не уточняя. — Очень бы нам в твоём деле пригодился.
Кондрат понял сразу. Ничего не спросил, не стал уточнять.
— Хорошо, — твёрдо сказал он. — Привезу. В деревне у родителей есть немного. Постараюсь на этой же неделе доставить.
—Ну вот,, удовлетворённо кивнул Матвей,, это уже другой разговор. Ладно… Увидимся. Только молчок. Иначе сам себя подведёшь.
Он развернулся и пошёл прочь, быстро растворяясь в тёмной, холодной улице. Кондрат ещё некоторое время стоял на месте, глядя ему вслед. Мороз пробирал до костей, но теперь он этого почти не чувствовал.
Разговор с Матвеем воодушевил Кондрата. Он шёл по тёмной улице и чувствовал, как внутри, под глухой усталостью последних недель, шевельнулась осторожная надежда. Если Матвей заговорил о муке, если намекнул на «человечка», то дело его не пройдёт мимо, бумага не останется лежать мёртвым грузом. Кондрат хорошо понимал: Матвей — не вершина власти, не тот, кто подписывает судьбы. Но именно такие люди, стоящие между столами, папками и чужими делами, часто решали больше, чем начальство. Иногда нужно было переложить лист из одной папки в другую, положить его сверху, а не вниз — и жизнь поворачивала в иную сторону.
Он думал об этом и почти физически ощущал хрупкость всего, что задумал. Один неверный шаг, одно лишнее слово — и вместо помощи выйдет беда. Но отступать он уже не мог.
Кондрат направился в общежитие. Снег под ногами скрипел сухо и резко, мороз кусал щёки, но он шёл быстро, не останавливаясь. Вахтёр взглянул на его документ, молча кивнул, посмотрел в журнал, записал фамилию и назвал номер комнаты. Кондрат поднялся по тёмной лестнице, нашёл свою койку, сел, не раздеваясь сразу. Внутри тянуло пустотой — под ложечкой неприятно сосало, напоминая о том, что за весь день он толком не ел. Но голод был делом привычным, почти фоном, на который давно перестали обращать внимание.
Он лёг, закинув руки за голову, и ещё какое-то время смотрел в потолок. Мысли шли медленно, словно уставшие вместе с ним. Ольга, Николай, справка, поезд, Сибирь — всё это переплеталось в один тугой, болезненный узел. И поверх всего — ощущение времени, которое нельзя терять.
«Завтра, чуть свет, поеду домой», — мелькнула мысль, ясная и твёрдая, как решение, не требующее обсуждений. Дальше всё будет зависеть не только от него, но и от того, насколько быстро провернётся невидимый механизм.
С этими мыслями Кондрат провалился в глубокий, тяжёлый сон — без сновидений, словно сознание само выключилось, чтобы дать телу хотя бы несколько часов передышки.
Взять муку было негде, кроме как дома. Мысль эта была неприятной, тянущей, но другого варианта он не видел.
Дома Евдокия, как обычно, начала с расспросов о Николае.
— Да нормально всё с ним, мамань, — ответил Кондрат спокойно. — Работает.
Он ел яичницу, черпая её деревянной ложкой, и говорил так, словно речь шла о погоде или о хозяйстве. Но стоило матери произнести имя Ольги, как рука его на мгновение замерла.
— А Ольга?.. — осторожно спросила Евдокия.
Кондрат опустил ложку в миску, будто собираясь с мыслями.
— А вот с Ольгой хуже, — сказал он.
Евдокия сразу насторожилась, подалась вперёд.
— Что с ней, захворала? — всполошилась она.
— Да нет, мамань… хуже.
Слово это повисло в воздухе. Евдокия смотрела на сына, и в её взгляде рос страх.
— Чего же может быть хуже, сынок? — спросила она почти шёпотом.
Кондрат продолжал говорить ровно, почти отчуждённо, словно боялся, что если даст волю голосу, то сорвётся.
— А то, что нашу Ольгу раскрыли. Нашлись люди, которые признали в ней бывшую барыню. А с барынями, сама знаешь, разговор недолог: тюрьма, этап, Сибирь. Вот и вся недолга.
Он говорил спокойно, слишком спокойно,, стараясь не пугать мать. Но слова всё равно били, как плетью.
— Как же это так, Кондрат?.. — растерянно проговорила Евдокия. — Что же теперь будет?
— А вот то и будет, про что я тебе говорю.
Фрол, который сидел у печи, вздохнул, словно эти слова легли ему прямо на грудь.
— Плохо дело, — сказал он глухо.
— Совсем никудышное, — добавил, помолчав.
— Как же теперь?.. — Евдокия смотрела то на мужа, то на сына, будто надеялась услышать ответ.
Кондрат молчал. Пауза затянулась, стала тяжёлой, давящей.
— А Колька-то не пострадает? — спросила Евдокия, и в этом вопросе была вся её материнская тревога.
— Колька не пострадает, — твёрдо ответил Кондрат. — Да и Ольге-то можно помочь.
Евдокия ухватилась за эти слова, как за спасительную соломинку.
— Помочь? Как так? — оживилась она. — Если можно, надо помогать!
— Есть у меня человек, — сказал Кондрат. — Он может помочь. Только для этого мука нужна.
— Есть у меня человек, — сказал Кондрат. — Он может помочь. Только для этого мука нужна.
— Мука? — переспросила Евдокия, не сразу понимая.
— Мука, мамань.
Фрол тут же уточнил, настороженно:
— И сколько же её требуется?
— Ведро.
Евдокия ахнула и тяжело опустилась на стул, будто ноги перестали держать.