РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Зима вступила в свои права окончательно, завалив село пухлым, ватным снегом, скрипучим и чистым.
Морозы стояли крепкие, звёздные, по ночам в печной трубе выл ветер, но в избе Дмитрия было по-настоящему тепло.
Он справился — и с кровлей, и с конопаткой, и с дровами. Его жизнь обрела чёткий, суровый ритм, который он сам для себя выковал.
И в эту налаженную тишину всё настойчивее стал стучаться тёплый, назойливый звук соседской заботы.
Анфиса действительно зачастила. Сначала это были дела: принести квашеной капусты («Одному тебе не наквасить столько!»), отдать починить топорище мужу которого, как оказалось, уже несколько лет не было — то ли на заработках в городе застрял, то ли новую семью завёл, в деревне поговаривали разное.
Потом визиты стали чаще и разговорчивее.
Она приходила, садилась на табурет у печи, разглаживала передником колени и начинала рассказывать.
О житье-бытье, о ценах, о соседях. Говорила она много, ярко, с живыми глазами, и её присутствие наполняло избу не просто шумом, а каким-то густым, уютным, но от этого не менее давящим теплом.
— Эх, Митя, — вздыхала она, глядя, как он чинит хомут, — хороший ты мужик.
Рукастый. Хозяйственный. Как это твоя-то, глупая, такого упустила? Да я бы на её месте...
Дмитрий молчал, утыкаясь в работу, чувствуя, как под воротником рубахи начинает ползти неловкий жар.
Он понимал её намёки. Понимал и боялся.
Анфиса была женщиной крепкой, работящей, доброй в своей прямоте. Но она была не в его вкусе.
Вернее, у него сейчас не было никакого вкуса — была глухая оборона.
Его опыт кричал внутри: осторожно, за заботой таится ожидание, за ожиданием — притязание, за притязанием — новая клетка
. Он видел в её взгляде не просто симпатию, а ту самую практичную, женскую расчётливость, что когда-то испугала его в Марфе, только здесь она была приправлена искренней добротой, что делало её ещё опаснее.
Он не хотел быть «хорошим мужиком» для кого-то. Он только-только стал «хорошим мужиком» для себя самого.
И он стал сторониться.
Вежливо, но твёрдо. Старался не быть дома, когда она могла заглянуть. Если она приходила, ограничивался короткими, деловыми ответами. Б
рал у неё продукты, но тут же старался «отработать» — наколоть ей дров, починить забор, сделать что-то по хозяйству, чтобы не быть в долгу.
Его вежливая холодность была как тонкая, но прочная стена изо льда, которую он выстраивал между своим новообретённым миром и её тёплым, душистым вторжением.
И вот однажды, в полдень, когда он вёз на санях с фермы пустые бидоны, случилось иное.
Дорога шла мимо дома председателя.
Из калитки вышла она — Клавдия. Дочь Петра Илларионовича. Дмитрий видел её мельком раньше — вдалеке, когда она шла в сельсовет или возвращалась из клуба. Но вблизи — никогда.
Она была высокая, статная, в добротном коричневом полушубке и тёплой шапке-ушанке, из-под которой выбивалась прядь волос цвета спелой ржи.
Лицо — не деревенская красота с румянцем во всю щёку, а что-то другое: чёткие, будто высеченные черты, прямой взгляд серых, внимательных глаз, губы, сжатые с лёгкой, не то задумчивой, не то насмешливой складкой.
Она несла в руках папку с бумагами и, увидев его, слегка замедлила шаг.
Лошадь, почуяв знакомое место, сама остановилась.
Они оказались в двух шагах друг от друга. Дмитрий, застигнутый врасплох, снял шапку, по привычке.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте, — её голос был не звонким, как у Анфисы, а низковатым, ровным, без деревенской певучести. — Дмитрий Матвеич? Отец про вас говорил. Хвалил работу на комбайне.
— Работа как работа, — пробормотал он, чувствуя, как на щеках, обветренных морозом, разливается глупый, предательский жар.
Она кивнула, окинув его быстрым, оценивающим взглядом — не как женщина мужчину, а скорее как начальник (или дочь начальника) работника.
Взгляд этот был лишён тепла Анфисы, но в нём была иная острота, от которой сердце почему-то ёкнуло.
— Холодно сегодня. Вы на санях-то не замерзаете?
— Ничего, привычно, — он не знал, что ещё сказать. Молчание повисло между ними, тонкое и звенящее, как лёд на ручье.
Клавдия, кажется, тоже почувствовала неловкость.
Она слегка кивнула, поправила папку под мышкой.
— Ну, не задерживаю. До свидания.
И пошла дальше, чётко ступая по утоптанной тропинке, оставляя за собой лёгкий, почти неуловимый шлейф чего-то городского — не духов, а просто чистого мыла, снега и новой шерсти.
Дмитрий долго смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась за поворотом.
Потом медленно надел шапку, тронул лошадь.
И весь оставшийся день, и вечером в своей избе, где трещали дрова в печи, он не мог отделаться от этого образа.
Не от красоты даже, а от всего впечатления. От этой сдержанности, этой прямой спины, этого спокойного, уверенного взгляда. Она была из другого мира. Мира порядка, бумаг, власти её отца. Мира, который был ему чужд и недосягаем.
Он ловил себя на том, что думает о ней. «Клавдия... Красивое имя. Строгое»
. Он представлял, как она, наверное, кончила десятилетку, может, даже где-то училась.
Как она говорит с отцом, как ведёт деловые бумаги в сельсовете. Эти думы были тихими, осторожными, как шаги по тонкому льду.
Он тут же гнал их прочь, стыдясь. Какое ему дело до дочки председателя? Это всё равно что смотреть на яркую звезду в морозном небе — красиво, холодно и бесконечно далеко. И куда безопаснее, чем тёплое, близкое, но такое гнетущее тепло от соседского порога.
Той ночью он долго не мог уснуть.
В голове крутились два образа: тёплые, хлопотливые руки Анфисы, протягивающие миску с щами, и холодный, ясный профиль Клавдии на фоне белого снега.
Первое пугало своей близостью и возможными последствиями. Второе — своей недосягаемостью и тихой, странной болью, которую оно почему-то причиняло.
И он, переворачиваясь на жесткой постели, понял, что его новая, спокойная жизнь кончилась.
Не внешне — он всё так же будет вставать на работу, топить печь, чинить хомуты.
Но внутри поселилось новое, смутное беспокойство. Не страх, а какая-то тихая, назойливая нота, похожая на далёкий, незнакомый звон, доносящийся с той стороны, где светили окна дома председателя.
Работа в те дни стала для Дмитрия не просто занятием, а якорем, удерживающим его в реальности, которая грозила расколоться на две неравные части.
Он вгрызался в неё с удвоенной силой. В депо, под низким потолком, пахнущем остывшим металлом и мазутом, его руки, грубые и иссечённые мелкими ссадинами, совершали чёткие, выверенные движения.
Он обтачивал вал для сенокосилки, и стружка, скуля, слетала тонкой, блестящей спиралью, ложась на опилки у его ног.
Каждая искра от точильного круга, каждый точный удар молотка по напильнику были попыткой заглушить назойливый, внутренний звон.
Но мысли, упрямые, как талый снег, просачивались сквозь всё это.
Он видел её лицо. Не целиком — фрагментами.
Чёткую линию брови, изломанную веточкой. Серые глаза, цвет зимнего неба перед снегопадом — не тёплые, а ясные, проницательные.
И в них не было ни капли той слащавой жалости или хозяйского любопытства, что светились во взгляде Анфисы.
Взгляд Клавдии был другим — он словно оценивал дистанцию. Измерял пропасть между своим миром, где пахло книгами и официальными бланками, и его миром — пахнущим потом, смазкой и дымом.
И это не было презрением. Это было холодное, почти научное признание факта. И от этого факта на душе у Дмитрия скреблось странное, щемящее чувство, похожее на обиду, но тоньше, горше.
Он ловил себя на том, что в столовой, за обедом, его взгляд сам выискивал её в толпе.
Она сидела не с доярками и телятницами, а за отдельным столиком с бухгалтером и зоотехником, обсуждая планы или отчёты.
Говорила тихо, уверенно, иногда касаясь пальцем строчки в документе.
Её руки… Они не были такими же грубыми, как у Анфисы, но и не беспомощно-белоручками.
Сильные, с ровными пальцами, они знали своё дело. Однажды она подняла глаза и встретилась с его взглядом.
Не отвела сразу, а выдержала паузу — секунду, не больше.
Потом слегка кивнула, как коллеге, и вернулась к бумагам. От этого кивня у него перехватило дыхание.
«Кажется, влюбился парень», — с горькой иронией подумал он про себя, отодвигая пустую миску.
Да не влюбился, а попал под обстрел. Под обстрел тишины, спокойствия и этой невозможной, ледяной чистоты, которая манила, как манит прорубь в сорокаградусный мороз — страшно, но хочется заглянуть в самую глубину.
А Клавдия Петровна в это время писала в сельсовете отчёт.
Перо скрипело по бумаге, выписывая ровные столбцы цифр, но мысли её были далеко от валового сбора зерна.
Она вспоминала того работягу, Дмитрия Матвеича. Отец, Пётр Илларионович, говорил о нём с редким одобрением: «Мужик на месте.
Не словоблуд, а делатель. С такими хозяйство держится». Она видела, как он работает — не суетясь, но и не ковыляя, с какой-то внутренней сосредоточенностью, будто каждая задача для него — личное дело чести.
Его молчаливость не была угрюмой, она была… сдержанной. Как у человека, который привык вес своих слов отмерять на безмене. И его глаза… Карие, глубоко посаженные. В них не было рабской подобострастности, как у других перед ней, дочкой председателя.
В них читалась усталость, какая-то старая, зарубцевавшаяся боль, но и сила — упрямая, несгибаемая.
Он смотрел на неё не как на начальницу, а как на женщину. Но не с вожделением, а с тем самым холодным, почтительным любопытством, которое она сама испытывала к нему. Это было странно. Ново. И… интересно.
Она отложила перо, подошла к окну. За стеклом, в синем вечернем свете, по двору шёл Дмитрий, вёз на санях бочку с водой для телятника. Движения его были мощными и грациозными одновременно.
«Глупости, — строго сказала себе Клавдия. — Он — работник. Хороший работник. И всё».
Но мысль, упрямая, как росток сквозь асфальт, продолжала шевелиться: «А если не только работник?»
Она отогнала её, но лёгкая, смутная теплота осталась где-то под сердцем.
Такой он был, этот Дмитрий. Тихий. Но заметный. Как твёрдая, тёплая галька на берегу, на которую натыкаешься босой ногой, и её форма надолго остаётся в памяти.
Эта хрупкая, невысказанная симпатия могла бы долго зреть в тишине зимних дней, если бы судьба не решила встряхнуть Дмитрия самым жестоким образом.
Был вечер, сумерки сгущались быстро, окрашивая снег в синий цвет.
Метель, начавшаяся днём, утихла, оставив после себя хрустящую, колкую позёмку.
Дмитрий, уставший после смены в депо, колол дрова у своего крыльца. Ритмичный стук топора был лучшей отдушиной.
Вдруг он замер, насторожившись. Со стороны дороги донёсся нечленораздельный крик, пьяный, срывающийся на визг. Потом — тяжёлые, спотыкающиеся шаги.
Из вечернего мрака вывалилась фигура. Женщина.
Она была едва узнаваема. Растрёпанные, грязные волосы выбивались из-под сползшего набок платка.
Лицо, когда-то милое, теперь было одутловатым, с синевой под глазами и сизым носом. Пальто нараспашку, под ним — мятое платье. В руках — пузатая, поллитровая бутылка, почти пустая.
София.
Она остановилась перед калиткой, шатаясь, и уставилась на него мутными, не фокусирующимися глазами.
Потом скривила губы в карикатурную улыбку.
— Ми-итенька! — выкрикнула она, и голос её был хриплым, простуженным. — Нашла-таки! Говорили, ты тут, у какого-то председателя… в работниках…
Дмитрий опустил топор.
Всё тепло, вся усталость мгновенно вытекли из него, сменившись леденящим, спокойным холодом.
Он не удивился. Как будто всегда знал, что этот призрак из прошлого рано или поздно явится.
— Уходи, Софья, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали чётче удара топора.
— Чего?! — она захохотала, и смех её был страшен, полон истерики и злобы.
— Уходи? Я к тебе пришла! Мы же… мы же с тобой… — она сделала шаг вперёд, споткнулась о сугроб и едва удержалась.
Запах от неё донёсся до него — смесь дешёвого самогона, немытого тела и отчаяния. — Я всё поняла! Я была дура! Но я исправлюсь! Мы можем всё начать сначала!
Она протянула к нему руку, и в этом жесте была такая жалкая, такая отвратительная театральность, что у Дмитрия сжались кулаки.
— Ничего мы не начнём. Ты и я — это закончилось. Окончательно.
— Нет! — взвизгнула она. — Ты не можешь! Я же твоя! Мы жили вместе! Я тебя любила!
— Любила? — в его голосе впервые прорвалась горечь, долго копившаяся.
— С кем ты меняла свою «любовь»? С Петькой? С другими? Уходи. Ты мне не нужна. Ни пьяная, ни трезвая.
Её лицо исказилось от ненависти. Она швырнула пустую бутылку в его сторону. Та, звякнув, утонула в сугробе.
— Ах, так! Чистенький стал! На новом месте подлизался! Может, у тебя тут уже новая есть? А? — её взгляд скользнул по аккуратному дому, по поленнице дров. — Живёшь не тужишь! А я… я одна! Всё извелась! Всё из-за тебя!
Дмитрий вздохнул.
Стыд за неё, за их общее прошлое, за эту грязную сцену на пороге его нового дома смешивался с глухой, старой болью. Но не было ни капли жалости.
— Ты одна из-за себя, Софья. Я ушёл. Ты выбрала свой путь. Иди по нему. Но сюда — не приходи больше. Никогда.
Он развернулся, взял топор и поленья, и пошёл к крыльцу, спиной к ней, демонстративно закрывая дверь в свою нынешнюю, выстраданную жизнь.
Последнее, что он услышал, прежде чем дверь захлопнулась, был её дикий, раздирающий вопль, полный бессильной злобы и настоящего, животного отчаяния:
— Митяяя! Вернись! Пожалей! Я сгину!
Потом — звук падающего тела и тихие, захлёбывающиеся рыдания в снегу.
Дмитрий стоял в сенях, прислонившись лбом к холодному бревну.
Внутри всё дрожало от отвращения и нервной дрожи. Призрак прошлого явился, чтобы напомнить, из какой грязи он выкарабкался.
И он выстоял. Он не вышел, не поднял её, не вступил в переговоры. Он закрыл дверь. Это был финальный акт. Разрыв последней, невидимой нити.
Снаружи стихло. София, видимо, уползла или её кто-то увёл. Наступила тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в трубе.
Он подошёл к маленькому окошку. На чистом, заснеженном поле перед домом, под холодным светом появившейся луны, чернела лишь бесформенная вмятина в снегу и тёмный след, уводящий прочь, в ночь, в его забытое, мёртвое прошлое.
А в памяти, вопреки всему, всплыли не её пьяное лицо, а ясные, серые глаза Клавдии.
И это был не контраст. Это был выбор. Между тенью, которая пришла за ним, и отблеском чего-то чистого, что он едва осмеливался разглядеть вдали. И этот выбор он только что сделал. Жестоко, но окончательно.
Ту ночь Дмитрий не спал.
Он сидел на табурете у печи, но не чувствовал её тепла. Внутри был холод, пронизывающий и тошнотворный, как после долгой болезни.
Он не думал о Софье. Её образ, кривляющийся и отвратительный, он выжег из сознания тем же самым леденящим спокойствием, с каким закрыл перед ней дверь.
Он думал о другом. О том, что прошлое, оказывается, не похоронено. Оно бродячее, как паршивая собака, и может прибрести по следу в самый нежданный момент, чтобы выть под твоим окном.
Перед рассветом он вышел во двор. Лунный свет лежал на снегу синеватым, ядовитым саваном.
На том месте, где она валялась, снег был измят, протоптан, испорчен.
Как грязное пятно на чистом полотне. Он взял лопату и стал методично, с каменным лицом, срезать верхний слой снега вместе с этим следом позора.
Отбрасывал его за забор, в промёрзшую канаву. Потом разровнял площадку, сделал её снова девственно-ровной. Его движения были резкими, почти яростными. Каждый взмах лопаты был попыткой закопать, стереть, уничтожить.
С первым проблеском серого зимнего рассвета он отправился на работу, как ни в чём не бывало.
Но внутри всё было иначе.
Тишина, к которой он привык, теперь звенела набатом. Каждый скрип его валенок по насту отдавался в висках.
Он шёл через всё село, и ему казалось, что из-за занавесок за ним следят глаза. Сплетня в деревне распространяется быстрее метели. Уже к полудню он почувствовал это на себе.
В столовой за обедом разговор при его появлении затихал на миг.
Потом возобновлялся, но уже на полтона тише. Он ловил обрывки:
«…пьяная-пьяная, на весь переулок орала…»
«…говорила, она ему чуть ли не жена…»
«…бросил, значит, парень, и правильно сделал, глядя на что…»
Взгляды были разными.
Мужики из депо и с фермы смотрели с понимающим, суровым сочувствием.
Молча хлопали его по плечу, протягивали папиросу. Их молчание говорило: «Бывает, брат. Отмахнись». Но были и другие взгляды — особенно у некоторых женщин, подруг или просто любительниц пересудов.
Колючие, любопытные, оценивающие: «Ага, значит, не такой уж он и тихоня, раз за ним такое тянется».
Самым трудным было встретить взгляд Клавдии.
Она зашла в столовую за документами, и их глаза встретились через всю комнату.
Он не смог прочитать в её серых, ясных глазах ни осуждения, ни жалости.
Там была только та самая оценка дистанции, но теперь ещё и лёгкая, едва уловимая тень вопроса.
Она кивнула ему так же сдержанно, как и раньше, и вышла.
Но этот кивок обжёг его сильнее любого презрения. Он понял: она знает. И теперь он в её глазах — не просто хороший работник, а человек с тёмным, грязным шлейфом.
Эта мысль причиняла боль острее, чем все сплетни, вместе взятые.
Вечером, когда он возвращался домой, у калитки его ждала Анфиса. Не с пирогами, а с суровым, озабоченным лицом.
— Митя, — начала она без предисловий.
— Ты не думай, я не лезу. Но видели все. Знаю, кто она такая. По селу уже болтают разное.
Ты главное — голову не опускай.
Кто старое помянет — тому глаз вон. Ты здесь теперь свой. А эту… нечисть, — она с силой выдохнула, — гони от порога. Понял? Не жалей. Жалость тут — что керосин в огонь.
Он кивнул, без слов.
Её прямая, грубоватая защита была сейчас нужнее любой деликатности.
— Спасибо, Анфиса Гавриловна.
— И ещё что, — понизила она голос. — Клавдия Петровна, дочка-то председателя, утром у меня спрашивала, мол, что за история была.
Я ей вкратце, как есть, сказала. Что ты не виноват, что это прошлое на тебя нагрянуло.
Она слушала, ничего не сказала. Но, думаю, поняла.
От этих слов на душе у Дмитрия стало и легче, и тревожнее.
Клавдия знает правду. Но изменит ли это что-то?
Последующие дни были испытанием на прочность.
Прошлое, явившееся в образе Софьи, не исчезло бесследно. Оно витало в воздухе, как запах гари после пожара.
Иногда на него показывали пальцем приезжие. Иногда какая-нибудь бабка на лавочке бросала вслед: «Эх, красавец, а с такими делами…»
Он пропускал всё мимо ушей, уходя с головой в работу. Он теперь работал с каким-то остервенением, как будто физическим трудом пытался выжечь из себя последние следы той встречи.
А потом случилось то, чего он не ожидал.
Был вечер, морозный и ясный.
Он задержался в депо, помогал Ивану собирать после ремонта сложный узел сеялки.
Возвращался затемно. Дорога шла мимо конторы.
Из окна на втором этаже, где был кабинет её отца, светился жёлтый квадрат. И вдруг он увидел её. Клавдия вышла из здания, закутанная в тёплый платок, и пошла в его сторону.
Они должны были разминуться. Сердце у Дмитрия бешено заколотилось.
Он приготовился к кивку и молчаливому проходу мимо.
Но она остановилась прямо перед ним.
— Дмитрий Матвеич, — сказала она своим ровным, негромким голосом. — Можно вас на минуту?
Он замер, не в силах вымолвить слово.
— Я слышала о той… истории, — продолжила она, глядя ему прямо в глаза.
При свете далёкого фонаря её лицо казалось бледным и очень серьёзным. — Анфиса Гавриловна объяснила. Мне… жаль, что вам пришлось через это пройти. И здесь, на новом месте.
Он молчал, потрясённый. Он ожидал чего угодно — холодности, формального вопроса, — но не этих простых, человеческих слов.
— Это… прошлое, — с трудом выдавил он.
— Да, — согласилась она. — Прошлое. Но оно имеет привычку иногда напоминать о себе.
Главное — как мы на это реагируем. Отец говорит, ваша работа от этого не пострадала.
И это правильно. — Она сделала маленькую паузу, и в её глазах, казалось, мелькнула тень чего-то, кроме официального тона. — Не давайте этому… эпизоду сломать то, что вы здесь построили. Вы нужны здесь.
Она сказала «вы нужны». Не колхозу. А здесь. В этом месте. В её мире.
— Спасибо, — прошептал он.
— До свидания, Дмитрий Матвеич. Не замёрзните.
И она пошла дальше, её фигура растворилась в синеве зимней ночи.
Он стоял посреди заснеженной дороги, и по телу разливалось странное, противоречивое чувство. Стыд и боль от недавнего позора ещё жили в нём.
Но поверх них, тонким, хрупким, но невероятно прочным слоем, лёгло что-то другое. Понимание. Признание. И не просто сочувствие, а уважение, высказанное вслух. Им поделилась та самая женщина, чьё мнение для него вдруг стало значить так много.
Вернувшись домой, он затопил печь, но на этот раз не чтобы согреться от холода, а чтобы отпраздновать маленькую, тихую победу
. Над сплетнями. Над прошлым. Над собственным страхом.
Клавдия не отшатнулась. Она увидела не грязь, которую принесла с собой Софья, а то, как он эту грязь от себя отряхнул.
Лёг у окна и смотрел на звёзды, яркие и бесстрастные в ледяной вышине.
Образ пьяной, рыдающей Софьи окончательно потускнел, стал далёким и неважным, как старая, выцветшая фотография.
Его настоящее было здесь. В этой избе. В работе, которая его кормила и уважала.
И теперь — в этом новом, едва уловимом, но таком важном луче понимания, который упал на него из строгих, серых глаз дочери председателя.
Прошлое отступило. Окончательно. Оставив после себя не опустошение, а странную, горьковатую решимость идти дальше. И на этот раз он шёл не один.
Стояла та самая глухая пора зимы, когда мороз, окрепший и уверенный в себе, сковал всё не стальным, а хрустальным звоном.
Ночь была безветренной, небо — чёрным бархатом, усыпанным ледяными бриллиантами звёзд. Дмитрий, завершив вечерние дела, уже гасил керосиновую лампу, когда услышал тихий, но отчётливый стук в дверь.
Не в калитку, а именно в дверь. Так стучат, когда не хотят, чтобы слышали соседи.
Он нахмурился. Не Анфиса — та стучала бы громко и звала по имени. Сердце ёкнуло тревожным предчувствием. Открыл.
На пороге, закутанная в тёмный платок и длинное, не по-деревенски строгое пальто, стояла Клавдия. Снежная позёмка серебрила ворс её одежды.
Лицо в тени было бледным, а глаза, широко раскрытые, смотрели на него с такой смесью решимости и беззащитности, что у него перехватило дыхание.
— Можно? — прошептала она, и её голос слегка дрогнул.
Он молча отступил, пропуская её в сени, а затем в горницу.
Она вошла, будто переступая невидимую, огромную черту. Огляделась — взглядом не хозяйки, оценивающей убожество, а человека, впервые увидевшего святилище другого мира.
Чистый, голый пол, аккуратные поленца у печи, суровый стол, скромная икона в углу. Пахло дымом, деревом и его одинокой жизнью.
Дмитрий стоял, не зная, куда девать руки, чувствуя себя не хозяином, а незваным гостем в собственном доме.
— Клавдия Петровна… что случилось? Отец… — начал он глухо.
— С отцом всё в порядке, — быстро перебила она, сняв платок.
Рыжие волосы, обычно убранные в строгий узел, рассыпались по плечам, смягчая её черты. — Я… я сама. Мне нужно было поговорить. Не там, где все видят и слышат.
Она подошла к печи, протянула к огню руки, будто замёрзла, хотя мороз был на улице, а не в ней.
В её движениях была непривычная неровность, сломанный ритм.
— После того разговора на дороге… я не могу перестать думать, — она говорила, глядя на пламя, а не на него. — О вас. О том, как вы смотрите на вещи.
Как держитесь. Отец прав, вы — столп. Но столб… бывает очень одиноким.
Дмитрий не находил слов. Весь его защитный механизм, всё умение отгораживаться ледяной стеной, рассыпалось в прах под этим тихим, срывающимся голосом.
— Я не одинок, — наконец выдавил он. — У меня работа. Дом.
— Это — не всё, — она обернулась к нему, и в её глазах стояли не слёзы, а какая-то жгучая, невысказанная тоска.
— Я тоже… будто за стеклом живу. «Дочь председателя». «Умница». «Невеста на выданье».
А за этим — пустота. Пока не увидела вас. Вы живой.
Весь, с вашей болью, с вашей силой. И я… я тоскую по этой жизни. По чему-то настоящему.
Она сделала шаг к нему.
И ещё один. Расстояние между ними, та самая «дистанция», которую он когда-то читал в её взгляде, сократилось до предела.
— Я рискую всем, приходя сюда, — прошептала она. — Репутацией, положением отца. Но я устала бояться. Скажите только одно… я вам не чужая?
Это был не вопрос.
Это была мольба. И в эту секунду что-то в Дмитрии, долго и прочно спавшее, проснулось и рванулось навстречу.
Он не ответил. Слов не было. Он просто протянул руку и коснулся её щеки. Кожа была холодной от мороза, но под ней бился горячий, трепетный пульс.
Той ночью в старой избе Федосьи-солдатки не было ни одиночества, ни холода.
Была тихая, жаркая буря, в которой сплелись отчаяние и надежда, тоска по теплу и страх обжечься.
Они говорили мало. Слова были лишними. Говорили прикосновения, вздохи в темноте, тепло двух тел, отогревающих друг друга не только от зимней стужи, но и от ледяного одиночества, в котором каждый из них жил до этой ночи.
Для него это было падением в бездну и полётом одновременно. Для неё — прыжком через пропасть условностей в незнакомую, но желанную реальность.
Под утро, когда за окном посветлело, они лежали, слушая, как потрескивают последние угли в печи. Клавдия положила голову ему на грудь.
— Что будем делать? — спросила она тихо, но без тени сомнения.
— Всё, — ответил он, и в этом слове была вся его решимость. — Я пойду к твоему отцу.
Пётр Илларионович принял его не в горнице, а в своём кабинете в конторе.
Сельский начальник сидел за столом, и лицо его было гранитной маской.
— Ну, Дмитрий Матвеич. Говори. До меня слухи уже дошли.
— Не слухи, Пётр Илларионович, — сказал Дмитрий, глядя ему прямо в глаза. — Правда. Я к вам за разрешением.
Прошу руки вашей дочери, Клавдии Петровны. Честно. Навсегда.
Тишина в кабинете повисла густая, тяжёлая. Председатель медленно раскуривал папиросу.
— Знаешь, что о тебе говорят? Бывшая твоя приезжала, пьяный скандал учинила.
— Это — прошлое. Клавдия знает. И оно не имеет ко мне больше отношения.
— Ты — работник. Хороший. Но ты — никто. Прописки постоянной нет, дома своего нет.
— Дом будет, — твёрдо сказал Дмитрий. — Я его заработаю. А кто я есть… спросите у Клавдии. Она знает.
Пётр Илларионович долго смотрел на него. Смотрел в глаза, в которых не было ни подобострастия, ни вызова, а только спокойная, взрослая уверенность.
— Дочь моя — не дура. И характер у неё — мой, — наконец произнёс он. — Если она выбрала тебя… значит, видит что-то, чего я, может, не вижу. Но, — он ударил кулаком по столу, — обидчиком ей не будь!
Пальцем не тронь! И дом, да, будет. Не этот трухлявый сарай. Есть в селе дом, добротный, пустовал после пожара, стены целы.
Колхоз тебе его под свадьбу выделит. Но ты его поднимишь. Сам. Это будет твоё вложение. Твоя доля. Понял?
Дмитрий кивнул. Горы бы своротил в этот момент.
— Понял. Спасибо.
Свадьба была скромной, по-деревенски, но честной. Не пышное застолье, а тихое венчание в сельской церквушке и скромный стол дома у председателя, куда пришли только самые близкие: Иван-механик с семьёй, дед Ефим, Анфиса, работяги с фермы. Никакой лишней помпы. Но в каждом рукопожатии, в каждом простом «горько» было настоящее признание. Его приняли. Окончательно.
Новый дом стал их общим делом, их мечтой, вылепленной из глины, брёвен и пота.
Дом с толстыми стенами, с просторной горницей и русской печью.
Дмитрий работал на износ: после колхоза — на своём подворье. Конопатил, крыл крышу, ставил новые рамы.
Клавдия, не боясь работы, была рядом: подавала инструмент, месила глину, варила еду на временной печурке.
Вечерами, при свете лампы, они строили планы. Где будет огород, где сарай для скотины, которую мечтали завести.
Их любовь, родившаяся в зимнюю стужу, крепла с каждым днём. Это была не страсть юности, а глубокое, молчаливое родство душ, прошедших каждая свою полосу отчуждения и нашедших в другом тихую гавань.
А потом пришло лето.
Не просто смена сезона, а настоящая, бурная жизнь. И вместе с ней — новая история.
Клавдия родила дочь.
Это случилось ранним утром, когда за окном пели первые вернувшиеся жаворонки. Роды были нелёгкими, но Клавдия, стиснув зубы, не издала ни звука, пока не раздался первый, чистый крик нового человека.
Дмитрия, которого пуля не брала и метель не гнула, в тот момент выгнали из комнаты бабки-повитухи. Он стоял на крыльце своего, почти достроенного дома, сжимая в трясущихся руках цветы и слушал этот крик.
И вдруг по его грубому, обветренному лицу покатились слёзы. Тихие, горячие, незнакомые. Это были слёзы не боли, а такого вселенского, оглушительного счастья и страха, что он едва устоял на ногах.
Его впустили внутрь. Клавдия, бледная, измождённая, но сияющая, лежала на постели.
А рядом, завёрнутая в мягкую пелёнку, лежала она. Крошечная, сморщенная, с тёмным пушком на голове. Он подошёл, боясь дышать, и коснулся пальцем её крошечной ладони. Пальчики рефлекторно сжались вокруг его грубого, исцарапанного пальца.
— Машенька, — прошептала Клавдия устало. — Мария Дмитриевна. Хорошее имя?
Он не мог говорить. Только кивнул, глотая ком в горле.
Он вышел на крыльцо уже другим человеком. Летний ветер, тёплый и влажный, пахнул землёй, зелеными листьями и… будущим.
У него теперь было всё. Дом, который он построил. Женщина, которую он любил и которая выбрала его вопреки всему. И дочь. Его кровь, его продолжение, его самый главный и самый страшный смысл.
Он посмотрел на дорогу, уходившую вдаль, туда, откуда он пришёл когда-то, одинокий и разбитый. Теперь эта дорога вела только сюда. К этому порогу. К этим двум спящим внутри женщинам, которые были его семьёй, его домом, его самой большой и невероятной победой над прошлым, одиночеством и самой судьбой.
. Конец.