Соседка Мария Петровна подошла к калитке, придерживая платок на голове.
— Здравствуй, Семён Иваныч! Ну наконец-то дождался! Дочка с внучкой приехали?
— Да, Мария Петровна, — дед кивнул, опираясь на трость. — Год не видел их. Хоть навестят старика.
— А Елена так и не устроилась? Замуж не вышла?
— Нет, — дед поморщился. — Говорит, всё ищет своё счастье. Внучка Анечка растёт умница, послушная девочка.
Мария Петровна покачала головой и ушла к себе. Семён Иванович закрыл калитку и медленно побрёл к дому.
Я сидела на кухне, обхватив руками чашку с остывшим чаем. Пальцы скользили по шершавой керамике, но тепла не чувствовалось. За окном шумел ветер, гнал по двору сухие листья. Дедушкин дом пах деревом и чем-то старым, забытым — будто время здесь остановилось лет двадцать назад.
Как же я устала… От этих переездов, от вечного поиска чего-то… От себя самой.
Дедушка вошёл, тяжело опустился на стул напротив. Лицо серое, морщины глубокие, руки дрожат. Я быстро отвела взгляд — смотреть было больно.
— Анечка, — голос у него стал тише, чем год назад. — Рад, что приехала. Совсем я ослаб, понимаешь?
— Дедуль, не говори так, — я сглотнула, накрутила прядь волос на палец. — Ты ещё поживёшь.
Он покачал головой, потёр переносицу.
— Нет, внуча. Чувствую — недолго мне осталось. Хочу с тобой поговорить. Серьёзно.
Я сжала чашку сильнее. В горле пересохло.
— В летнем домике, — дед говорил медленно, будто каждое слово давалось с трудом, — есть яма под полом. Отодвинешь крайнюю доску слева, там ящик небольшой. В нём драгоценности старинные, ещё от моих прабабок. Сдашь их, получишь хорошие средства. Купи себе квартиру в городе, Анечка. Тебе тут делать нечего.
Я уставилась на него, не веря.
— Дедуль, почему ты молчал столько времени?! Жил в нищете, а там…
— Мне это не надо было, — он перебил, взгляд твёрдый. — Я люблю этот дом, эту землю. Здесь родился, здесь и уйду. А тебе нужна другая жизнь. Будь счастлива, моя родная.
Голос его дрогнул. Я вскочила, обняла его за плечи, уткнулась лицом в старый свитер.
— Дедуль, не надо… Я тебя люблю…
Слёзы текли сами, я не могла остановиться. Дедушка гладил меня по голове, как в детстве.
— И я тебя люблю, внуча. Только ты у меня и есть.
Я провела с дедушкой ещё две недели. Каждое утро вставала рано, готовила завтрак, старалась быть рядом. Он слабел на глазах — всё чаще лежал, почти не выходил из комнаты. Мария Петровна заходила каждый день, приносила молоко, помогала чем могла. Говорила тихо, почти шёпотом, будто боялась потревожить тишину дома.
Я нашла ящик в летнем домике на третий день. Отодвинула доску, достала деревянную коробку, обитую потрескавшейся кожей. Внутри — кольца, серьги, браслеты, всё тяжёлое, старинное, с камнями. Я сидела на холодном полу, перебирала украшения и думала: Сколько же это стоит? Хватит на квартиру?
Но радости не было. Только страх — что не успею. Что дедушка уйдёт, а я ничего не сделаю.
Я поехала в город на следующий день. Нашла скупщика, сдала всё. Мужчина долго рассматривал камни через лупу, качал головой, записывал что-то в блокнот. Потом назвал сумму. Я кивнула, не торгуясь. Получила деньги, сунула в сумку и поехала обратно.
Теперь дедушку в город. Подлечим его, устроим всё как надо.
Но не успела.
Когда вернулась, Мария Петровна встретила у калитки. Лицо мокрое от слёз.
— Анечка, милая… Он ушёл час назад. Тихо так, во сне.
Я стояла, не двигаясь. Сумка выскользнула из рук, упала на землю. Ноги подкосились, я опустилась на крыльцо, обхватила колени руками.
Не успела. Опять не успела.
Похороны прошли быстро. Пришли соседи, кто-то говорил слова соболезнования, кто-то просто стоял рядом молча. Я не плакала — слёзы закончились в первый день. Только сидела у гроба, смотрела на дедушкино лицо и не понимала, как дальше жить.
Мария Петровна осталась после всех, помогла убрать со стола.
— Анечка, ты держись, — сказала она, наливая мне чай. — Время лечит. Не сразу, но лечит.
— Спасибо, — я обхватила чашку, смотрела в тёмную жидкость. — Я справлюсь.
Справлюсь ли?
Через неделю начались разговоры. Соседи шептались у забора, косились на меня, когда я выходила в магазин. Я слышала обрывки фраз:
— Говорят, богатая невеста теперь…
— Золото какое-то продала…
— Небось миллионы получила…
Я шла мимо, не поднимая головы. Теребила прядь волос, ускоряла шаг. Какое им дело? Почему все лезут в чужую жизнь?
Но хуже всего было, когда приехала мама.
Я стояла у окна, смотрела на дорогу, когда увидела знакомую фигуру. Высокая, в ярком платке, шла быстро, уверенно. Сердце ухнуло вниз.
Мама.
Я не видела её двенадцать лет. С тех пор, как она уехала в тот раз, оставив записку на столе. "Устраиваю личную жизнь. Простите". Дедушка тогда долго молчал, потом просто сказал: "Ну что ж, её выбор". А я ревела по ночам, пока не поняла — она не вернётся.
И вот теперь она здесь.
Я открыла дверь раньше, чем она успела постучать. Мы стояли на пороге, смотрели друг на друга. Она улыбнулась, протянула руки.
— Доченька! Родная моя, как ты выросла! Совсем взрослая стала.
Голос тот же — тёплый, обволакивающий. Я сделала шаг назад.
— Здравствуй, мама.
Она прошла в дом, огляделась, вздохнула.
— Как тут всё по-старому… Дедушка так и не стал ничего менять. — Повернулась ко мне, взгляд острый. — Слышала, что тебе наследство досталось. Золото какое-то нашла?
Я сжала руки в кулаки.
— Да. Дедушка мне оставил.
— Вот и хорошо, — она села за стол, сняла платок. — Ты же про мамку не забудешь? Я тебя родила, растила как могла…
Слова застряли в горле. Я быстро заговорила, захлёбываясь:
— Растила? Ты уехала, когда мне было шесть лет! Дедушка меня воспитывал, не ты!
Она нахмурилась, начала грызть ноготь.
— Анечка, не надо так. Я тогда искала себя, понимаешь? Жизнь устраивала. А теперь вернулась, хочу помочь. Ты же дочь моя, мы должны держаться вместе.
— Дом на меня оформлен, — я говорила тише, но твёрже. — И золото тоже. Дедушка так решил.
Лицо её изменилось. Улыбка исчезла, глаза стали жёсткими.
— Ах так. Значит, по-хорошему не хочешь? Ну ладно. Будет по-плохому. Я в суд подам, там разберутся!
Она встала, накинула платок, вышла, хлопнув дверью.
Я стояла посреди кухни, дрожала. Слёзы текли сами, я вытирала их ладонями, но они не останавливались.
Почему так? Почему она такая?
Следующие дни прошли в тумане. Я почти не выходила из дома, только в магазин и обратно. Соседи смотрели с любопытством, кто-то сочувственно, кто-то осуждающе. Мария Петровна зашла вечером, принесла пирожки.
— Анечка, не слушай злые языки, — сказала она, садясь рядом. — Главное — твоя душа спокойна. Ты ничего плохого не сделала.
— Спасибо, — я обхватила чашку с чаем. — Просто тяжело.
— Время лечит, — повторила она. — Не быстро, но лечит.
Я кивнула, но не верила.
Мама не звонила, не приходила. Я ждала повестки в суд, но её не было. Прошла неделя, другая. Я начала собирать вещи, готовиться к переезду в город. Дом продавать не стала — оставила Марии Петровне присматривать. Может, когда-нибудь вернусь.
Или нет.
Квартиру купила в небольшом городе, в спокойном районе. Две комнаты, светлая кухня, окна во двор. Я ходила по пустым комнатам, слушала тишину. Впервые за много лет чувствовала что-то похожее на покой.
Здесь начну заново.
Устроилась на работу в магазин, познакомилась с соседями. Жизнь потекла размеренно, без потрясений. Я ходила на работу, возвращалась домой, готовила ужин, смотрела в окно. По вечерам вспоминала дедушку, плакала тихо, чтобы никто не слышал.
Через полгода познакомилась с Андреем. Он работал в той же торговой сети, только в другом отделе. Высокий, спокойный, говорил мало, но по делу. Мы начали встречаться, не спеша, без драмы. Он не давил, не требовал, просто был рядом.
Через год поженились. Ещё через год родился сын — Мишка, крикливый, вечно голодный, но такой родной. Я качала его по ночам, смотрела на маленькое сопящее лицо и думала: Дедушка был бы рад.
Мама объявилась, когда Мише исполнилось три года. Позвонила неожиданно, голос тот же — тёплый, вкрадчивый.
— Анечка, доченька, как ты там? Слышала, что внука родила. Хочу посмотреть на него.
Я молчала, сжимая телефон.
— Можно приехать? — спросила она. — Ненадолго. Просто повидаться.
— Приезжай, — сказала я наконец. — Но только на день.
Она приехала через неделю. Постарела, лицо осунулось, руки дрожали. Села на кухне, смотрела на Мишку, который играл с машинками на полу.
— Какой красивый мальчик, — сказала она тихо. — На тебя похож.
Я налила чай, поставила чашку перед ней. Мы сидели молча, слушали, как Мишка гудит, катая машинку по полу.
— Анечка, — она заговорила наконец. — Прости меня. Я тогда… Я была глупая. Думала, что счастье где-то там, далеко. А оно было рядом.
Я смотрела в чашку, теребила прядь волос.
— Я не держу зла, мама. Просто… Просто жизнь такая.
Она кивнула, вытерла глаза платком.
— Можно я буду приезжать? Иногда? Помогать с внуком?
Я подняла голову, посмотрела на неё. Лицо усталое, глаза честные.
— Можно, — сказала я. — Но только если без давления. Без требований.
— Без, — она кивнула быстро. — Обещаю.
Она стала приезжать раз в месяц. Помогала с Мишкой, гуляла с ним, читала сказки. Мы не говорили о прошлом, не вспоминали наследство, не обсуждали старые обиды. Просто жили дальше, каждая на своём месте.
Андрей относился к ней сдержанно, но вежливо. Мишка полюбил бабушку — она приносила ему игрушки, пекла пироги, рассказывала смешные истории. Я смотрела на них и думала: Может, так и должно быть. Не идеально, но по-человечески.
Вечерами, когда все засыпали, я садилась у окна, смотрела на огни города. Вспоминала дедушку, его тихий голос, тёплые руки. Слёзы текли сами, но уже не так больно.
Спасибо тебе, дедуль. За всё.
Жизнь шла дальше. Не сказочная, не идеальная, но моя. Я научилась говорить "нет", не чувствуя вины. Научилась держать спину прямо, не опускать глаза. Научилась жить для себя и своей семьи, не оглядываясь на чужие ожидания.
Дедушка мечтал, чтобы я была счастлива. И я старалась. Изо всех сил.
А как бы вы поступили на месте Ани — простили бы мать и дали второй шанс или держали дистанцию навсегда?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно.