«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 7
Стук в дверь был знакомым, почти ритуальным. Осторожный, вкрадчивый, но неумолимо настойчивый. Светлана, даже не открывая глаз, лишь глубже уткнувшись лицом в прохладный шелк подушки, сразу догадалась, кто это. Снова она. Горничная. Господи, как же эта ежеутренняя церемония успела ей опостылеть за годы жизни в родительском особняке!
Каждое утро один и тот же сценарий, проходящий с пунктуальностью метронома. Священный распорядок дня, видите ли, не терпит нарушений! Но избавиться от этой тени в белом фартуке было невозможно – родители ни за что не позволили бы, считая наличие прислуги неотъемлемым атрибутом успеха и признаком хорошей, во всех смыслах положительной аристократической семьи.
В конце концов, Светлана жила в их доме, потому приходилось подчиняться установленным здесь правилам жизни. Возникало порой ироничное, почти горестное ощущение, словно её родители родились не в тесной советской хрущёвке, а в родовом поместье какого-нибудь великого князя, впитав манеры с молоком кормилицы. А ведь начинали они когда-то с нуля, сколотив своё состояние не на семейном капитале, доставшемся им по наследству еще с царских времен, а таская тяжёлые баулы с дешёвым трикотажем из Турции и выстаивая долгие часы на промозглом рынке. Как их тогда пренебрежительно называли? Челноки, кажется. А теперь в их сознании прочно поселилась эта самая, воображаемая аристократичность, и они требовали, чтобы окружающие, включая собственную дочь, играли по установленным ими же правилам этой новой, пафосной игры, которая с годами стала им казаться настоящей жизнью.
Тук-тук-тук. Звук повторился, чуть громче, обозначая, что терпение по ту сторону двери не безгранично.
– Светлана Эдуардовна, вы проснулись? – донёсся из-за двери тихий, отшлифованный до механической вежливости голос. В его ровных, почти бесцветных интонациях Светлана слышала не человеческую заботу, а железную дисциплину, вымуштрованную своей матерью, которая муштровала прислугу, словно солдат.
– Да, – буркнула девушка, с трудом отрывая тяжёлую голову от подушки, чувствуя, как за ночь в висках отложилась тяжёлая усталость от вчерашних размышлений.
– Родители приглашают вас к завтраку в малую гостиную. Подавать будут через пятнадцать минут, – отчеканила голос, не оставляя пространства для вопросов.
– Буду через десять! – отрезала Светлана, вкладывая в слова лёгкий, но ощутимый вызов, давая понять, что хоть какая-то иллюзия контроля над своим временем у неё ещё сохранилась.
– Хорошо, Светлана Эдуардовна, – последовал незамедлительный, бесстрастный ответ, и девушка уловила, как мягкие, бесшумные тапочки заскользили прочь по глянцевому паркету коридора.
Это была горничная, Маша. Девушке было примерно столько же, сколько и самой Светлане, около двадцати семи, но их миры разделяла пропасть. Мария была невероятно, почти пугающе исполнительной, кристально аккуратной и обладала непрошибаемо ровной, профессиональной вежливостью, за которой нельзя было разглядеть ни единой настоящей эмоции. Папе, Эдуарду Валентиновичу, её безупречная деловитость и эффективность очень нравились, он ценил в людях прежде всего результат и отсутствие лишних вопросов.
Мама же, Галина Марковна, при всей внешней благожелательности, строго, почти микроскопически, но очень чётко следила, чтобы супруг не бросал на молодую горничную слишком заинтересованных, оценивающих или задумчивых взглядов. Впрочем, он и сам, как считала Светлана, был человеком слишком опытным и расчётливым, чтобы позволить себе такую опрометчивую слабость. Наверняка он понимал всей своей коммерческой жилкой, что заводить служебно-бытовой роман прямо в собственном доме, под бдительным оком жены, которая к тому же была его главным бизнес-партнёром, – занятие не просто рискованное, а откровенно глупое, грозящее катастрофическими издержками. Одно неверное слово, один слишком откровенный взгляд, и…
В теории – скандал, развод и возвращение к девичьей фамилии. Хотя, если рассуждать трезво, вряд ли дело зашло бы так далеко. У её родителей позади была не просто череда лет, а целая эпоха совместной жизни, общий, выстроенный с нуля бизнес, наглухо переплетённые активы, недвижимость и счета в банках. Да и, если присмотреться без раздражения, они, кажется, всё ещё любили друг друга, пусть и по-своему, привычно, иногда язвя и раздражаясь, но составляя единое, неразрывное целое.
Быстренько ополоснувшись под душем, Светлана накинула тщательно подобранный накануне удобный, но безупречно презентабельный домашний комплект из мягкого кашемира – здесь, в этом доме, нельзя было позволить себе выйти к завтраку в заношенном халате или растянутой футболке; мама непременно сделала бы колкое, воспитывающее замечание о небрежности в облике, которая, мол, говорит о небрежности в мыслях.
Неспешно спустившись по широкой лестнице с резными балясинами, Светлана направилась в столовую, которую её родители с некоторым пафосом называли «малой гостиной». Здесь, в лучах утреннего солнца, пробивавшихся сквозь идеально чистые французские окна, на своих изысканных резных стульях из тёмного, почти чёрного дуба уже восседали, как мысленно и иронично именовала их Светлана, господа Белорецкие: Эдуард Валентинович, сосредоточенно просматривающий что-то на экране планшета, и Галина Марковна, с грацией светской львицы доливающая себе в крошечную фарфоровую чашку крепкий кофе из серебряной турки.
Они сидели в торжественной, почти церемониальной позе, в ожидании единственной наследницы их многомиллионного состояния, и вся эта картина, отточенная до мелочей, отдавала театральной постановкой. Уголки губ Светланы механически потянулись вверх, сложившись в дежурную, отрепетированную утреннюю улыбку, в то время как внутри бушевала единственная мысль: когда же они, наконец, снизойдут и купят ей эту обещанную, вожделенную квартиру? Она сможет, наконец, жить свободно, дышать полной грудью, принимать собственные решения! Ведь ей уже скоро тридцать, а она по-прежнему, словно неоперившийся подросток, проживает в золотой клетке родительского особняка. И всё это, между прочим, не по её собственной воле или неспособности к самостоятельному бытию, а потому что родители упорно считали, будто она «ещё не дозрела», «не готова к полноценной самостоятельности».
– Доброе утро, – проговорила девушка, вступая в комнату, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно, бодро и лишён всякого намёка на ночные тревоги.
– Доброе, солнышко, – улыбнулся отец, на секунду оторвав взгляд от цифровых графиков и показателей, и в его взгляде мелькнула неподдельная, но быстротечная теплота.
– Здравствуй, Светуля, – отозвалась мать, её острый, оценивающий взгляд мгновенно скользнул по дочери с головы до ног, будто сканируя на предмет соответствия негласному, но строгому стандарту утреннего вида.
Мысленно Светлана содрогнулась от этого пренебрежительно-снисходительного «Светуля», которое, словно тонкая отравленная игла, впивалось в её самолюбие каждое утро. Сколько раз она просила, умоляла, даже в сердцах требовала, чтобы мать называла её иначе! Все усилия разбивались о непробиваемую стену материнского привычного сюсюканья. Бесполезно, как об стенку горох.
«Светуля» – и хоть тресни. Это детское прозвище тянулось за ней с пелёнок, с того времени, когда оно действительно звучало ласково. Мать, разумеется, оправдывалась: «Я же привыкла, это же так мило, по-домашнему». Светлане тоже когда-то оно нравилось, пока девочка не повзрослела и не начала считывать подтекст: за этой показной, немного инфантилизирующей лаской частенько скрывался жёсткий, невидимый постороннему глазу контроль.
Почему нельзя просто «Света» или уж совсем официально «Светлана»? Она была бы готова даже на компромиссное «Светик», но «Светуля» – это было нечто уничижительное, маленькое, обесценивающее её статус взрослой женщины. Девушке всё чаще казалось, что мать использует это имя как инструмент, нарочно, с холодным расчётом, чтобы её позлить, вывести из колеи, спровоцировать на эмоцию.
И Светлана догадывалась, для чего это нужно. Стоило ей вспыхнуть, возмутиться, как мать тут же, с видом победителя, обращалась к отцу: «Вот, Эдик, взгляни на неё! Налицо эмоциональная незрелость. Совсем не умеет владеть собой. А ты всё о собственной квартире для неё толкуешь, хочешь отпустить наше неоперившиеся чадо в свободное плавание. Пусть для начала научится вести себя как взрослый, ответственный человек». Старая, до боли знакомая пластинка, игла которой царапала одно и то же место.
Впрочем, отбросив минутное раздражение, Светлана отдавала себе отчёт: мать, конечно, не была такой чёрствой и бессердечной, как представлялось в пылу спора. Она любила дочь, искренне о ней заботилась, переживала, порой до дрожи в руках. Дочь отвечала ей тем же, но бывали моменты, когда её просто захлёстывало от бессильной ярости.
Возможно, корень был не только в контроле, но и в простом человеческом страхе одиночества: матери отчаянно не хотелось одной оставаться в этом огромном, наглухо запертом особняке, где эхо гуляло по пустым коридорам. Она уже давно и страстно мечтала о внуках. Обязательно о нескольких – идеально о мальчике и девочке. Но где же их взять, спрашивается? Для начала нужно было встретить того самого, нормального мужчину, а в жизни Светланы, текучей и насквозь контролируемой родительским вниманием, эта задача казалась не просто сложной, а практически невыполнимой.
Девушка устроилась на свой стул. Расторопная, словно тихая тень, Маша тут же материализовалась в дверях и принялась бесшумно, отточенными движениями, расставлять на столе фарфоровые чашки и серебряные приборы. Ох, что же сегодня им уготовили? Светлана внутренне скривилась. Опять она, эта церемониальная «овсянка, сэр», тщательно выложенная в тонкой фарфоровой посуде и украшенная для видимости яркими, но до смерти надоевшими ягодами малины. Как же они все, включая бедную Машу, от неё не устали! Но с младых ногтей Светлану убеждали, будто это блюдо – панацея, невероятно полезная для пищеварения и залог долголетия.
Инициатором гастрономической традиции была, разумеется, мать, возведшая её в ранг семейного закона после того, как у отца обнаружились первые тревожные звоночки со стороны поджелудочной. И вот теперь вся семья, как по команде, покорно сидела на этой лечебно-профилактической диете. Что ж, отцу, известному гурману и любителю плотно поесть, ограничения были действительно прописаны. Или матери, которая в глубине души, думала Светлана, никогда бы не отказалась от тарелки наваристого борща с густой сметаной и куском ржаного хлеба, а также рюмочки ледяной водки. Но ей-то, молодой и здоровой, за что такие ежеутренние, однообразные гастрономические страдания?
– Светлана, – раздался голос матери, после того как та аккуратно прожевала и проглотила первую ложку безвкусной, на взгляд дочери, каши. Дочери всегда было интересно: а нравится ли это ей самой? Она искренне сомневалась. Скорее, мать просто терпела, делая это ради мужа и поддержания тщательно создаваемого ею же образа идеальной, заботливой хранительницы семейного очага. – Мы вчера вечером подробно поговорили с отцом и пришли к выводу, что ты, в общем-то, права.
Светлана замерла с ложкой на полпути ко рту. Сердце неожиданно и гулко застучало, выбивая непонятный, тревожный ритм.
– В чём? – постаралась она спросить как можно спокойнее, хотя всё её существо уже насторожилось, внутренние антенны взметнулись вверх, улавливая малейшие нюансы.
– В твоём давнем желании иметь собственную, отдельную жилплощадь. Мы всё обсудили и считаем, что время для этого, пожалуй, действительно пришло.
От этих слов Светлану будто ударило током. Она едва не подпрыгнула на стуле от внезапно хлынувшей волны неожиданности и чистого, неконтролируемого восторга. Услышали! Небеса наконец-то вняли её тихим и отчаянным молитвам! Это был прорыв, долгожданная победа, ключ, который должен был отпереть дверь в другую жизнь. У неё будет своя квартира! Наконец-то! Свобода! Ура-а-а!
Мысли помчались вперёд с бешеной скоростью, рисуя смелые интерьеры, шумные вечеринки с друзьями без оглядки на комендантский час, благословенную тишину, в которой можно будет услышать только собственные мысли. Однако где-то в самой глубине, под этим шквалом эмоций, шевельнулся крошечный, холодный червячок сомнения: «Почему именно сейчас? Что стоит за этим внезапным решением?»
Но пока что его тонкий голосок тонул в ликующем хоре надежды.