— Галь, поеду к твоей матери на недельку, — бросил Александр, уткнувшись в телефон. Даже не поднял глаз от экрана. Тридцать два года брака, а муж сообщает о планах, словно заказывает пиццу.
Галина замерла над кастрюлей с борщом. Половник застыл в воздухе, как стрелка сломанных часов. Неделька у мамы? Мой шестидесятилетний супруг, который последние пять лет жаловался на каждый поход в магазин, вдруг захотел поиграть в заботливого зятя?
— А что случилось? — она осторожно разлила суп по тарелкам. Красные капельки на белом фарфоре напомнили кровь на снегу.
— Ничего не случилось. Устал от... — он махнул рукой, — от всего этого.
От всего этого? От меня? От нашего дома, где каждая вещь хранила память о совместных годах? От фотографий детей на комоде? От кота Барсика, который мурлыкал у него на коленях каждый вечер?
— Людмила Ивановна совсем одна, поможу по хозяйству, — добавил Александр, принимаясь за борщ.
Галина фыркнула — звук получился неприлично громким в вечерней тишине кухни. Александр и хозяйство! Человек, который за три десятка лет совместной жизни освоил только две домашние операции: включение телевизора и открывание холодильника. И тот умудрялся оставлять дверцу приоткрытой.
— Саша, брось говорить глупости. Какое хозяйство? Ты же гвоздь забить не можешь. А мама живёт рядом со стройкой — там перфораторы с семи утра воют. Какой отдых?
Он пожал плечами — движение равнодушное, отстранённое. Словно они обсуждали не его переезд к тёще, а прогноз погоды на завтра.
— Тем более нужна мужская помощь.
Мужская помощь! Галина прикусила язык, чтобы не рассмеяться. Или не заплакать — сама не понимала, что сильнее. Этот человек, который вызывал сантехника даже для замены прокладки в кране, вдруг превратился в рыцаря на белом коне. Только конь оказался хромой, а доспехи проржавели.
Вечером, собирая мужу сумку, Галина размышляла: когда начался этот медленный развод? Может, года три назад, когда Александр вышел на пенсию и превратился в домашнего критика? Утром — лекция о неправильно сваренной каше, днём — замечания по поводу расстановки обуви в прихожей, вечером — недовольное ворчание по поводу громкости телевизора.
— Возьми тёплые носки, — сказала она, укладывая шерстяные гольфы. — У мамы сквозняки.
— Не маленький, сам разберусь.
Даже в этих простых словах слышалось раздражение. Как будто её забота была не проявлением любви, а назойливым жужжанием комара.
Утром Александр ушёл, чмокнув Галину в щёку — автоматически, как ставят штамп в паспорте. Она проводила его взглядом и подумала: а что, если он не вернётся? И вместо ужаса в груди разлилось странное, почти забытое чувство — лёгкость.
Квартира опустела. Не физически — вещи остались на местах, кот по-прежнему спал на подоконнике, холодильник гудел привычным басом. Но воздух изменился. Стал чище, что ли. Словно из комнат выветрился тяжёлый запах невысказанных претензий и накопившейся усталости друг от друга.
Первые три дня Галина звонила маме каждый вечер. Ритуал священный, как молитва.
— Как дела? Как наш беглец?
— Хорошо, доченька, хорошо! Саша батарею на кухне промыл, представляешь? Всю накипь отскоблил. И карниз починил — я уж думала, придётся мастера вызывать.
Карниз? Галина чуть не выронила трубку. Александр, который дома годами обходил отвалившуюся розетку в спальне, вдруг превратился в золотые руки?
— А ещё мы в парк ходили, уточек кормили, — продолжала мама с такой интонацией, словно рассказывала о чуде. — Саша хлебушки захватил, мы на скамеечке сидели, разговаривали...
Кормили уток! Человек, который последние годы стонал от боли в коленях при подъёме на третий этаж, совершал романтические прогулки с восьмидесятилетней тёщей!
— Мам, а о чём вы разговариваете?
— Да о всяком. Он, оказывается, очень интересный собеседник, твой муж. Столько всего знает! Мы вчера до половины первого ночи проговорили — про войну, про твоего папу вс минали. Саша такие подробности рассказал о блокаде! Я и не знала, что он так этим интересуется.
Галина медленно опустилась в кресло. До половины первого? Когда Александр в последний раз разговаривал с ней дольше десяти минут? Кажется, в далёких девяностых, когда решали, продавать ли дачу. И то он больше молчал, изредка кивая и вздыхая: «Как знаешь, Галя. Как знаешь».
— Мам, может, скажешь ему, что пора домой? Неделя же прошла.
— А зачем торопиться? — в маминым голосе прозвучали удивительные нотки. — Нам хорошо вместе. Он помогает, я готовлю. Справедливый такой обмен получается.
— Но у него есть дом. Жена, — Галина почувствовала, как голос дрожит.
— У него есть дом, где его не ценят, — неожиданно резко ответила Людмила Ивановна.
Не ценят? Галина опешила. Мама всегда была тактична до болезненности, никогда не лезла в чужие семейные дела, даже советы давала осторожно, обёрнуто в вату вежливости.
— Мама, что ты имеешь в виду? — Галина сжала трубку так крепко, что костяшки пальцев побелели.
— Ну, Саша рассказал, как ты на него кричишь из-за какой-то кружки. Мужчины ведь чувствительные к тону, доченька. А Александр — особенно тонкая натура.
Тонкая натура? Галина чуть не рассмеялась истерически. Александр — тонкая натура! Человек, который мог полвечера комментировать футбол.
Тонкая натура? Галина чуть не рассмеялась истерически. Александр — тонкая натура! Человек, который мог полвечера комментировать футбол матом, орать на телевизор и швырять пультом в стену. Который за тридцать лет ни разу не заметил новую причёску, новое платье, новые шторы в гостиной. Тонкая натура!
— Мам, я не кричала. Просто попросила помыть за собой кружку.
— Деточка, дело не в словах, а в том, как их говоришь. Саша человек ранимый, а ты... ты иногда бываешь резкой.
Резкой! Всю жизнь сдерживалась, глотала обиды, улыбалась через силу. А теперь оказалась резкой. Видимо, просьба вымыть посуду равнозначна избиению кувалдой.
Через две недели «отдыха» Галина решила нанести визит. Поднимаясь по знакомым ступенькам к маминой квартире, она чувствовала себя шпионом, проникающим на вражескую территорию.
Дверь открыла мама — сияющая, помолодевшая лет на десять. Волосы аккуратно уложены, румянец на щеках, в глазах блеск, которого не было со времён папиной смерти.
— Галочка! — воскликнула она. — Как хорошо! Саша, смотри, кто к нам пожаловал!
К нам? Когда это стало «нам»?
Из кухни вышел Александр — загорелый, отдохнувший, с таким выражением лица, словно выиграл в лотерею. В руках садовые перчатки, на одежде земля. Домовитый, хозяйственный, совершенно неузнаваемый.
— О, привет, — сказал он сдержанно. Как будто Галина была дальней родственницей, зашедшей на огонёк.
За обедом они втроём разговаривали о погоде, ценах, соседских сплетнях. Но Галина чувствовала себя третьей лишней на романтическом свидании. Между мужем и мамой висела невидимая нить понимания, теплота, которой никогда не существовало в её собственном браке.
— Людмила Ивановна, а расскажите Гале про наши планы, — вдруг сказал Александр, отложив вилку.
Планы? Какие ещё планы?
— Ну, Саша предложил остаться насовсем, — мама смущённо улыбнулась. — Я ведь одна совсем, а ему тут нравится. Мы так хорошо друг друга понимаем!
— Понимаете? — Галина почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Людмила Ивановна меня ценит, — спокойно объяснил Александр. — Благодарит за каждую мелочь, интересуется моим мнением. Не закатывает глаза, когда я что-то говорю.
— А я закатываю? — прошептала Галина.
— Постоянно. Вот и сейчас закатила.
Она и правда почувствовала, как глаза сами собой поползли вверх. Рефлекс тридцатилетней давности.
— А ещё, — добавил Александр деловито, — у Людмилы Ивановны неплохие накопления есть. Она согласилась оформить завещание на меня. За уход и заботу.
Галина смотрела на мужа и понимала: человек, сидящий напротив, — абсолютно чужой. Этот расчётливый тип с блестящими от жадности глазами не имел ничего общего с её Сашей. С тем парнем, который тридцать лет назад нёс её на руках через лужи, чтобы не замочила новые туфли. С мужчиной, который плакал, когда родился их первенец. Где он, тот Александр? Или его никогда не существовало?
— Ты бросаешь меня ради маминых денег? — тихо спросила она.
— Я не бросаю. Я делаю разумный выбор, — он говорил тоном преподавателя, объясняющего таблицу умножения. — Здесь меня ценят и уважают. А материальная сторона — просто бонус к душевному комфорту.
Душевный комфорт! Галина хотела засмеяться, но вместо смеха из горла вырвался странный хрип.
— А как же я? Тоже хочу душевного комфорта в старости.
— Ты справишься, Галь. Ты всегда была сильнее меня.
Сильнее? Всю жизнь она прогибалась под его настроения, угадывала желания, сглаживала углы. Молчала, когда хотелось кричать. Улыбалась, когда хотелось плакать. Где он увидел силу в этом бесконечном самоотречении?
— И что конкретно предлагаешь?
— Разведёмся по-человечески. Квартиру продадим, деньги пополам. Ты купишь что-нибудь скромненькое, а я останусь с Людмилой Ивановной. Можем даже дружить — детей же общих воспитали.
Дружить! Стать подружкой мужчине, который продал тридцать лет совместной жизни за наследство престарелой тёщи. Какое великодушие, какая щедрость!
Галина встала и медленно прошлась по комнате. В голове мелькали обрывки воспоминан ий: свадебный танец под «Подмосковные вечера», бессонные ночи с больными детьми, семейные праздники, отпуска на даче. Неужели всё это было ложью? Или просто сказка закончилась, как заканчиваются все сказки — не всегда счастливо?
Но странное дело — вместо отчаяния в груди крепло какое-то новое чувство. Злость? Нет, не злость. Облегчение. Словно с плеч упала невидимая гиря, которую она тащила последние годы.
— Знаешь что, Александр, — сказала она наконец, и голос зазвучал удивительно твёрдо. — Ты прав. Нам действительно не по пути.
Он удивлённо вскинул брови. Наверное, ожидал рыданий, молений, сцены ревности.
— Но есть одно условие. Собирай вещи и уходи сегодня же. К своей новой семье. А я останусь в квартире до оформления развода.
— Галя, не горячись...
— Не горячусь. Впервые за много лет не горячусь, а мыслю трезво.
Она вернулась домой и начала собирать мужнины вещи. Спокойно, методично, как раскладывала когда-то детские игрушки по коробкам. Костюмы, рубашки, носки, бритвенные принадлежности — вся мужская жизнь поместилась в три дорожные сумки.
Через час Александр ушёл навсегда. Галина закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и глубоко вдохнула. Тишина окутала квартиру — не пугающая, как месяц назад, а умиротворяющая.
Галина встала и медленно прошлась по комнате. В голове мелькали обрывки воспоминаний: свадебный танец под «Подмосковные вечера», бессонные ночи с больными детьми, семейные праздники, отпуска на даче. Неужели всё это было ложью? Или просто сказка закончилась, как заканчиваются все сказки — не всегда счастливо?
Но странное дело — вместо отчаяния в груди крепло какое-то новое чувство. Злость? Нет, не злость. Облегчение. Словно с плеч упала невидимая гиря, которую она тащила последние годы.
— Знаешь что, Александр, — сказала она наконец, и голос зазвучал удивительно твёрдо. — Ты прав. Нам действительно не по пути.
Он удивлённо вскинул брови. Наверное, ожидал рыданий, молений, сцены ревности. А получил деловую женщину, которая вдруг проснулась после тридцатилетней спячки.
— Но есть одно условие. Собирай вещи и уходи сегодня же. К своей новой семье. А я останусь в квартире до оформления развода.
— Галя, не горячись... Может, обсудим спокойно?
— Не горячусь. Впервые за много лет не горячусь, а мыслю трезво. Ты сделал выбор — теперь живи с ним.
Мама сидела молча, изучая узор на скатерти. Видимо, понимала: переступила черту, за которой прощения нет.
Домой Галина ехала в автобусе и смотрела в окно на проплывающий мимо город. Знакомые улицы, дома, люди — всё то же самое, но она чувствовала себя совершенно другим человеком. Словно старая Галина осталась в маминой квартире, а в автобус села новая — незнакомая, но интересная.
Дома она методично собрала мужнины вещи. Костюмы, которые покупала сама. Рубашки, которые гладила по воскресеньям. Носки, которые штопала, экономя семейный бюджет. Бритвенные принадлежности, книги, лекарства от давления — вся мужская жизнь поместилась в три дорожные сумки. Как мало, оказывается, остаётся от человека в доме, где он прожил треть века.
Через час приехал Александр с виноватым лицом. Взял сумки, постоял в прихожей, явно подбирая слова для прощального спича. Но Галина открыла дверь и молча показала на выход.
— Галя, может, всё-таки поговорим?
— Мы уже поговорили. Тридцать два года говорили. Хватит.
Он ушёл, и дверь закрылась с негромким щелчком. Тишина окутала квартиру — не пугающая, как месяц назад, а целительная. Впервые за годы Галина могла дышать полной грудью, не боясь чьего-то недовольного взгляда или раздражённого вздоха.
Она подошла к зеркалу в прихожей и внимательно посмотрела на своё отражение. Пятьдесят восемь лет. Морщины, седые нити в волосах, усталость в глазах. Но что-то изменилось. Плечи расправились, подбородок приподнялся. В глазах появился блеск — не отчаяния, а предвкушения.
Завтра начнётся новая жизнь. Страшно? Конечно. Но и волнующе — как в юности, когда вся жизнь была впереди, полная неизвестности и возможностей.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: