Солнечная сторона тоски
Романов прослушал и просмотрел предательский диалог Огнева и Марьи дважды. Это было несложно: он давно втихаря научился обходить защитные фишки Андрея. Но пользовался этом навыком редко, поскольку доверял другу и соправителю как собственному пульсу. До этого вечера…
Заговор под дых
К концу каждого своего «арендного» полугодия он начинал Марью... ненавидеть. Коротко и ясно, до хруста в скулах. Копаться в причинах не хотел, но догадка сверлила мозг: злился, потому что она одинаково растворялась в обоих мужиках без остатка. Это была ужасающая правда: кто её добудет, тот её и поглотит целиком.
И как ни выпрыгивай из штанов, какие подвиги ни совершай ради неё, чтобы доказать свою исключительность, – оба оставались для неё равными. Как две руки одного тела. Как два лёгких одной груди.
И этот чёртов осадок равенства отравлял последние дни перед их расставанием.
Он бесцельно бродил по саду, по лесу и сам с собой умничал. Пытался с фразами выдавить из себя боль:
“Это даже не ревность! Делёжку мы переросли. Но так и не стерпелись с несправедливостью счастья, которое невозможно приватизировать. Обидно сознавать своё ничтожество перед законом любви, в котором нет кого-то лучше или хуже”.
“Да, соперничество как атавистический рудимент никуда из нас с Огнюхой не выветрилось! Просто из мордобоя за бабу превратилось в тошную войну с мироустройством, где и я, и он – всего лишь одна из двух половинок Марькиного бесконечного сердца. Всё понимаю, – хлестал он себя хворостиной, отгоняя комаров, – всё сознаю... Но душа-то болит!”
И делал вывод: в этом колючем, режущем парадоксе: “Я твой единственный, но я один из двух” жила вся мука и всё величие их любовной треугольной истории.
Этим утром он, по традиции, ушёл из дому до света. Когда вернулся, Марьи уже не было.
И вот на его голову свалился этот наиподлейший их заговор – прицельно, под самый дых!
Ремонт слишком свеж
Сказать, что он был раздавлен – ничего не сказать. Он долго сидел в шезлонге на террасе, не в силах пошевелиться. Сердце, с полчаса бешено трепыхавшееся во все стороны, утихомирилось и лишь слабо тикало в развороченной груди. Ему казалось, что вся кровь из него вытекла, а расторопный робот Сильвестр уже подтёр лужу, словно пролитый чай.
Лишь когда сверчки в саду растрещались особенно громко, он очнулся. Пошевелился. Исцарапал грудь до красноты.
Грузно встал, поплёлся на кухню напиться воды. Подал голос:
– Сильвеструшка, приятель, чаю. Или нет! Глянь в кладовке. Красного. Две. Три! А-а, тащи весь ящик! И закусь организуй!
Визуализировал Северцева:
– Аркаш, Айболитина, друг сердешный! Один ты у меня остался, не считая роботов и прожорливой живности! Хреново мне! Давай в “Берёзы”!
Когда медицинское светило явилось со своим чемоданчиком, Романов уже приговаривал первую бутылку. Северцев с порога включил эскулапа:
– Э, Свят. Давай не так борзо! Сперва я оценю твоё состояние и прикину объём спиртного, который тебе не навредит.
– Не мороси, Аркашка! – перебил Романов, и в глазах его сверкнула сухая молния. – Меня сегодня предали сразу две иуды в одном флаконе!! Мне лучше упиться вусмерть, иначе я всё кругом покрошу. Не хотелось бы! Ремонт в доме слишком свежий…
Аркадий мигнул роботу, и тот, улучив момент, унёс ящик с пыльными сокровищами. Аркадий сел напротив и, цедя каждый звук, сказал:
– Не верю! Ты что-то недопонял.
– Дважды прослушал! – взревел Романов. – На мордахи их смотрел! В глаза их заглядывал. Они решили меня кидануть! Выпнуть из треуголки! И на Баженке женить! А для этого Огнюха потребовал от Марюхи вырвать меня из сердца, понимаешь? Она поломалась и... согласилась. Твари! Да пошли они оба к чертям собачьим! Я из тысяч красоток найду себе самую смачную, чтобы у них глаза на лоб повылезали!
Он ещё долго изрыгал проклятия, плевался в них, невидимых, и грозился переделать карту мира под себя. А потом упал на диван и глухо, рыча и давясь, разрыдался так, что задрожали стёкла в буфете.
Перепуганные Марьины звери – барс, енот и кот – как по команде «Атас!» выскочили из своих ниш и выпрыгнули в распахнутое окно, страшась попасться хозяину на глаза. Аркадий едва удержал улыбку и тут же сделал лицо скорбным, как на похоронах. Пододвинул стул и стал ждать, пока царь не иссякнет.
Компенсация за вечные задворки
Часа через два они уже мирно пили чай, а звери, громко мурлыкая, трогали лапами колени мужчин и выпрашивали вкусняшки, строя умилительные глазки, от которых мог бы растаять ледник.
Аркадий, размешивая в чае варенье, говорил:
– Свят, я на твоей стороне! Априори и навеки. Ты сам знаешь. Но и Андрей с Марьей мне как родные. Я в шоке, в трансе и тихой панике. И всё же, давай включим мозги, а не печень. Первое. Марья железобетонно тебя не разлюбит.
Он цепко глянул на царя: тот явно потеплел.
– Ты что, свою бабу не знаешь? Вы же с ней как сиамы. Она просто-напросто усыпила бдительность Огнева, а сама как мечтала о тебе, так и будет. Ну а Андрюшка взбрыкнул, потому что и на металл, знаешь ли, нападает усталость. А он-то живой, хоть и сверхчеловек. Вот и весь их якобы подлый расклад!
Романов кинул в чай сушки и с мрачным усердием стал их топить ложкой, чтобы размокли. Он слушал внимательно, изредка вскидывая глаза на Аркадия, словно проверяя: не предаст ли и этот?
– Теперь о главном, – вошёл в раж Аркадий. – А что если тебе судьба подсовывает шикарный шанс отфутболить на хрен их обоих и начать с чистой страницы? Приискать себе барышню? А? Свеженькую, как утренняя булочка? Как маков цвет! Чтоб щёчки тугие, косы – хоть вожжи плети! А рыжая пусть остаётся Андрюшке на память. Или, опять же, Бажена? Дивная красавица ведь! Всё при ней! Кроме тебя, у неё никого не было и нет. Давай смотреть на ситуацию глазами взрослых мужиков, а не пацанов, которые режут вены на спор. Разломай уже к чертям эту треуголку!
– Ты не въезжаешь! – просипел Романов. – Моя баба должна быть со мной! Это Огнев должен отвалить, а не я.
Аркадий, намазав булку ореховой пастой с торжественностью жреца, откусил, запил, прожевал и проглотил. Кинул зверям по куску под стол. Романов сосредоточенно наблюдал за этими действиями и... успокаивался.
– Понимаешь, Свят, ты в вашей троице – вечный перпетуум мобиле, но уже на грани срыва. Заложник собственного реактора. Ты неистощимый источник энергии, действия, шума в хорошем смысле, творческого жара и вечного запаха гари от сгоревших мостов. Ты проламываешь стены, прёшь вперёд! Ты добровольный мученик, обвешанный гирями ответственности за этот мир.
– А Марья?
– Это сердце, которое бьётся за всех. Вечный гемодиализ чужой боли. Она бегает с корзиной, наполненной бинтами, пластырями, склянками с живой и мёртвой водой. Всех жалеет, вечно в слезах за убогих и сирых, а больше всего за тебя и Андрея. Её слёзы – это рабочий инструмент, которым она смывает с вас копоть тысячелетних боёв. Это её работа, с которой нельзя уволиться, иначе всё кругом рухнет.
– Ну а Огнев?
– Он оператор в неприметной комнате управления. Видит все датчики. Он не источник энергии, как ты, и не фильтр, как Марья. Он направляет энергию и чинит фильтры. Он единственный, кто кумекает в этой адски сложной схеме. Атлант, держащий планету на мизинце, но об этом знают лишь единицы. Никогда не выпячивается, всегда в тени…
Они оба разволновались и налегли на еду. Но тема была слишком интересной, чтобы её банально заесть. Аркадий стряс крошки с бороды и продолжил:
– Твоя сила – в кипучести, её – в бездонном сострадании, а Огнев – это хладнокровие, расчёт и тысячелетнее напряжение воли.
– Ему что, хреновей даже, чем мне?
– Думаю, да. Он ведь, сознавая свой масштаб, очень долго отмалчивался в стороне. Видел вашу с Марьей бурную и яркую жизнь и тихушничал, пока вы ставили восклицательные знаки. Но именно от него всегда зависело, наступит в мире гармония или бардак.
При этом вы все трое – объёмные, настоящие. Ты, Свят, не жертва. Ты сам избрал свою боль как искупление, а гнев – как топливо. Ты турбина, работающая на раскаянии. А мощь Огнева – в тяжести гранитного груза. Его трагедия – в незаметности. Он – фундамент, а люди обычно видят только шпили и купола. Поэтому он считает, что Марья должна принадлежать ему как компенсация за вечные задворки.
Но что бы дальше ни случилось, вы всё-таки трое были... семьёй. Самой странной, мучительной и божественной во вселенной. Но если уж Огнев задумал развалить эту конфигурацию, то почему бы и тебе не остыть и не обдумать ситуацию без паяльника в руках? Всё к лучшему, бро!
Смех прогоняет тоску
Романов выцедил из самовара последние капли кипятку и крикнул:
– Аксинь, Сильвестр, где вы там, миляги? Самовар пуст, как моя жизнь!
Оба робота опрометью бросились к столу и стали вырывать самовар друг у друга, искря, шипя и мигая огоньками, как два электронных ревнивца. Наконец, Аксинья уступила и улыбнулась.
Мужчины рассмеялись, и сразу стало легко. Романов от щедрот даже кинул зверям по рыбной тефтеле.
– И ведь, паршивцы, хавают целый день, плошки не пустуют! – саркастически пожаловался он. – А всё равно вечно голодные, эти пушистохвостые чертенята. Прямо как их ненасытная хозяйка!
– Да, Марья – главная тема всех наших разговоров… Мужики играют в перетягивание каната, а она, эта тростинка, ворочает онтологическими угрозами! Как ни крути, она – гроссмейстер вселенского масштаба.
– Эк куда хватил, чертяка!
– Да, Свят, у меня мураши по спине бегают от осознания её масштаба! Она своей нежной ручкой не только вас, монархов, за тестикулы держит, но и вообще все нити в кулак собрала: политику, магию, державность, проекты века, трагедии – и сплела их в один железный трос. Она выполняет высший долг, а личные обиды хитро использует как камуфляж. И ты всё это знал. Бил ластами, пытался проложить свою колею. Но… Она, вильнув бедром, сверкнув глазками, брала тебя за руку и вела, как бычка, куда было надо.
Романов усмехнулся и, подбросив фисташку, поймал её ртом. Аркадий одобрительно хохотнул и подкинул пекан, но промазал, зато енот ловко подпрыгнул и поймал лакомство обеими лапками.
– Короче, вы создали не любовный треугольник, а совет директоров, правящий миром, – продолжил монотонно разглагольствовать доктор, зорко поглядывая на пациента. – И у вас двойное дно: любовное и апокалиптически-служебное. Вы тысячу лет были стянуты железным обручем боли, но не в качестве наказания, а в виде послушания. Чтобы не расползлись в блаженном самодовольстве полубогов. Чтобы помнили, что такое рана и щемящая тоска. Благодаря этой разрывной боли вы обострённо чувствуете боль всех. Вы, три правителя, не зажрались, не закопались в парчу. Пастухи не оторвались от овец.
Романов заметно обмяк. Он лёг на диван, закинул руки за голову. Сказал хрипло:
– Аркаш, ты настоящий эскулап. Спас меня от инфаркта, мой дом – от разрушений, мебель от щепы. Я звероферму не поубивал. Роботов не разломал! Ты меня заболтал и правильно сделал. Да, всё сложно. Я буду думать… и молиться. Хочу спать. Иди в любую гостевую.
Он зевнул в локоть с таким звуком, словно треснуло надкусанное антоновское яблоко, и сразу же богатырски захрапел.
Аркадий перекрестился, свистнул зверей и пинками выпроводил их во двор. Ласково напутствовал: «Марьины лапочки, брысь!». Потушил свет, кроме бокового, не бившего в царские очи, осторожно укрыл спящего пледом и вышел.
На кухне доел пирожные, намазав их малиновым вареньем с видом конспиратора, и пробормотал: “Что поделать, все мы, мужики – латентные сладкоежки и великие страдальцы”. И ушёл спать.
Сон-бальзам
Ночью Северцев раза три вставал, на цыпочках подходил к царюше, считал пульс, прислушивался к дыханию. К счастью, Святослав Владимирович спал, как младенец, отдавшись сну всей тяжестью усталого тела и лёгкостью отдыхающей души.
Ему снился берег ручья. Они с Марьей сидели на солнечном припёке, опустив ноги в стремнину и болтая ими в струях – воды и времени в их медленном, прохладном, шелковистом течении. Взбитые ступнями солнечные зайчики щекотали глаза и ноздри, отчего хотелось щуриться, смеяться и чихать. Как было наяву уже сотни, тысячи раз.
Голова Марьи лежала на плече Свята. Его рука согревала её стан и чувствовала себя как нельзя лучше – словно ключ в родном замке. И в этом состоянии было что-то древнее, правильное, как ток воды или рост травы.
А больше ему ничего не хотелось. Ни побед, ни царств, ни даже ответов. Только вот так – сидеть, как два воробья на ветке. Чувствовать под ладонью биение её жизни и медленно тонуть в нежности. Это было возвращение домой, в ту единственную точку в мироздании, где его израненная душа всегда получала заслуженный бальзам.
...Романов открыл на минуту глаза. За окном, в предрассветной гуще ночи, собрав последние силы, прощально засветилась звёздочка-иголка. Она словно пообещала царюше что-то. О чём-то сообщила. Напомнила. Он поймал посыл: даже в самой тёмной ночи вызревает новое утро. И что любовь из сердца вырвать, как сорняк, не получится.
Святослав Владимирович вздохнул, и на его разгладившемся лице заиграла улыбка, какую могут подарить только берега ручьёв, где время превращает раны в золотые слитки счастья. Он перевернулся и вновь уснул.
А Северцев, заметив отблеск радости на спящем лице властителя, окончательно успокоился: царь вернулся в строй. Донельзя довольный страж его здоровья, беззвучно зевнув и потянувшись, продолжил вахту личного врача и верного друга, переместившись в соседнюю комнату с открытой дверью, чтобы слышать каждый звук в доме.
Продолжение следует
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская