Нина на секунду замерла у шкафа. В руках у неё был пакет с детскими колготками — она их сортировала по каким-то своим невидимым правилам, как бухгалтер сортирует чеки: это на утренник, это «на всякий случай», это «ещё нормальные, не выбрасывать». Она повернула голову медленно, без резкости, и посмотрела на Илью так, будто он спросил не про квартиру, а про её право дышать.
— Ты сейчас серьёзно? — спросила она спокойно. Даже слишком. От этого спокойствия у него внутри всё сжалось.
Сергей Павлович, который сидел в комнате у телевизора в коляске, будто и не слушал, но на «чья это квартира» сразу переключил канал на тишину: звук убавил. И вот эта деталь — как он убавил звук — показалась Илье самой страшной. Потому что человек, который не вмешивается, вмешался.
Алиса, шестилетняя девочка в розовой пижаме с единорогом, подняла голову от раскраски и сказала:
— А квартира чья?
— Алиса, — Нина не повысила голос, но в этом «Алиса» уже было всё: и «не лезь», и «сейчас будет взрослое», и «пожалуйста».
— А я просто спросила, — обиделась Алиса и, чтобы показать независимость, принялась закрашивать единорогу рог зелёным цветом.
Илья стоял посреди этой гостиной-спальни, где всё было слишком аккуратно, но при этом видно, что живут: детские книжки у дивана, упаковка от влажных салфеток на подоконнике, на столе — два пульта, один всегда теряется, второй «для Сергея Павловича», и миска с яблоками, половина из которых уже с боками.
Влюбился он действительно не вовремя. В этом он был честен хотя бы с собой.
Познакомились они два месяца назад. Нина появилась в офисе строительной компании тихо, без торжественного входа. В понедельник, когда все уже были злые от работы и недосыпа, она просто вошла, поставила сумку, поздоровалась:
— Добрый день.
Илья тогда поднял голову от чертежей и подумал: «Голос нормальный». Не писклявый, не командный. Нормальный. Как будто человек не пытается понравиться и не пытается давить. Просто говорит.
Начальство представило:
— Это Нина Лаврентьева. Офис-менеджер. Всё по документам, по закупкам, по быту. С ней теперь все вопросы.
Илья отнёсся спокойно. У него работа — цифры, расчёты, проектирование. Он привык, что жизнь объясняется логикой. Но уже через неделю заметил: Нина делает всё слишком правильно. Не суетится, не жалуется, не болтает. Кофе нальёт — и не будет стоять рядом, чтобы услышать похвалу. Бумагу принесёт — и не скажет: «Я тут так старалась».
Это и настораживало.
Екатерина Михайловна, коллега Ильи, женщина сорока пяти лет, с глазами, которые видят тебя насквозь, однажды в курилке (хотя она не курила, а просто там стояла, как на наблюдательном пункте) сказала:
— Воронов, ты на неё смотришь как на новую лестницу: вроде бы удобно, но страшно наступить.
— Я не смотрю, — сказал Илья.
— Ну да. У тебя взгляд «инженерный»: всё измерить и присвоить коэффициент полезности. Так вот, у неё коэффициент скрытности высокий.
— Может, просто человек такой.
— Ага. А ещё у неё машина как у начальника отдела. И сумка не из «Смешных цен». И часы… ты видел часы?
— Не видел.
— Ты ничего не видишь, когда влюбляешься, — вздохнула Екатерина Михайловна и ушла, оставив его с мыслью, что он, возможно, действительно идиот.
Влюбился он не сразу. Он просто ловил себя на том, что ждёт её шагов по коридору. Что ему приятно, когда она спрашивает: «Илья, вам распечатать?» — не «Вам», а «Илья». Как будто они не только коллеги, а люди.
Потом случилась мелочь: в пятницу у них сломался чайник. Коллективный чайник — вещь нервная, как коллективный разум. Все сразу начали спорить, кто виноват. Нина молча достала из шкафа второй чайник, новый, с наклейкой, и сказала:
— Я заказала заранее. На всякий случай.
Илья тогда посмотрел на неё и подумал: «Вот так бы жить. Заранее. На всякий случай». Это было очень взрослое.
Через пару недель они стали вместе выходить из офиса. Она не кокетничала, не рассказывала «про бывших». Говорила о практическом: где дешевле купить канцелярию, как лучше оформить договор, что в супермаркете возле дома опять подорожали яйца.
— Яйца всегда дорожают, — философски сказал Илья.
— Да, — согласилась Нина. — А зарплаты — нет.
И вдруг улыбнулась. Илья почувствовал, что его накрыло. Потому что улыбка была короткая, будто нечаянная, но настоящая.
Отстранённость Нины проявилась, когда Илья однажды предложил:
— Давай в кино?
Нина помолчала, как будто проверяла внутри себя что-то на прочность.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что… не могу.
Это «не могу» было не кокетство. Оно было как бетонная плита. Илья, человек логики, не любил плиты. Ему хотелось объяснения.
Через несколько дней он всё-таки спросил. Они сидели в небольшом кафе, где пахло корицей и мокрыми куртками. Нина пила чай без сахара, Илья — кофе, который потом обязательно заставит его не спать до ночи.
— Нина, — сказал он, стараясь говорить просто. — Я не хочу лезть. Но… мне кажется, ты как будто всё время на шаг назад.
— Потому что мне так безопасно, — ответила она.
И снова не объяснила.
Он видел её жизнь кусками. Машина — дорогая. Район — хороший. В разговорах — уверенность. А должность — офис-менеджер. И при этом она никогда не жаловалась на «не хватает», никогда не просила аванс, никогда не просила подменить.
Екатерина Михайловна однажды сказала ему на лестнице:
— Ты бы не идеализировал. Такие женщины не просто так прячут хвост. Может, у неё муж. Может, спонсор. Может, кредит на двадцать лет.
— С чего ты решила?
— Я сорок пять лет живу. Я всё вижу. У неё руки ухоженные, но ногти короткие — значит, ребёнок.
— Руки не показатель.
— У неё на телефоне заставка — девочка. Ты видел?
Илья смутился.
— Не видел.
— Ну конечно. Ты же ничего не видишь, — повторила Екатерина Михайловна и хмыкнула.
Илья потом действительно увидел: на заставке у Нины была девочка с косичками, в смешной шапке. Илья вдруг понял: вот оно. Поэтому «не могу». Потому что у неё есть ребёнок. И она не рассказывает.
В тот же вечер он написал ей: «Можно поговорить?» Она ответила: «В воскресенье. У меня дома. Я всё объясню».
Эти слова — «у меня дома» — прозвучали двусмысленно, но Илья тогда ещё не знал, насколько.
В воскресенье он ехал к ней, как на экзамен. С пакетом: купил яблоки, печенье, сок — не знал, что надо. Стоял в супермаркете и чувствовал себя глупо: взрослый мужчина, инженер, выбирает, какой сок «не будет выглядеть как подкуп». Взял яблочный — нейтрально. Взял печенье простое, без шоколада — чтобы «не для романтики». Потом взял ещё и мармелад — потому что вспомнил детство и решил, что дети любят мармелад. Хотя он не был уверен, что ребёнок там есть.
Квартира оказалась в хорошем доме. Не элитка, но чисто, новый подъезд, домофон, лифт, который не пахнет кошками и вечностью. Дверь открыла Нина. На ней была домашняя футболка, волосы собраны, лицо без косметики. И от этого она стала ещё красивее, но какой-то усталой.
— Проходи, — сказала она. — Только… сразу. Тут не совсем «мой дом».
Он снял ботинки, поставил пакет на тумбочку, и тут из комнаты выбежала девочка.
— Привет! — сказала она уверенно, как хозяйка. — А ты кто?
— Я Илья, — растерялся он.
— А я Алиса, — сказала девочка и посмотрела на пакет. — Это нам?
— Это… да, — признался Илья.
— Мармелад? — глаза у Алисы загорелись. — Мам! Он принёс мармелад!
Илья подумал: «Ну всё. Я уже куплен ребёнком». Это было и смешно, и страшно.
Из комнаты выехал Сергей Павлович. Илья сразу почувствовал: вот кто здесь центр. Пожилой мужчина, 67 лет, в коляске, с тяжёлым взглядом и голосом, который привык, что его слушают.
— Здравствуйте, — сказал Илья.
— Здравствуйте, — ответил Сергей Павлович, и пауза после «здравствуйте» была длиннее, чем надо. — Проходите. Садитесь.
Он кивнул на стул, как на место подсудимого.
Нина пошла на кухню. Там пахло чем-то тушёным. Илья увидел кастрюлю, ровно подписанные контейнеры в холодильнике, аптечку на полке — аккуратно, как у человека, который привык держать всё в руках, потому что если не он — никто.
Сергей Павлович вдруг сказал:
— Вы инженер, да?
— Да.
— Проектировщик?
— Да.
— Логик?
— Наверное.
— Это хорошо, — сказал Сергей Павлович. — Логика пригодится.
Илья не понял, угроза это или комплимент.
Нина принесла чай. Алиса села рядом с Ильёй, как будто они знакомы сто лет. Сергей Павлович смотрел на него и задавал вопросы: где родился, кто родители, есть ли квартира, есть ли кредиты.
Илья честно отвечал, чувствуя себя на собеседовании.
— А вы, Сергей Павлович, кто Нине? — не выдержал он в какой-то момент.
Нина поставила чашку чуть громче, чем надо. Сергей Павлович улыбнулся сухо.
— Я, молодой человек, человек, который не любит, когда в его доме появляются незнакомые мужчины.
— Папа, — быстро сказала Нина, и в этом «папа» было слишком много напряжения.
Сергей Павлович кивнул.
— Можно и так сказать.
Илья почувствовал, как у него в голове всё начало перестраиваться. «Можно и так сказать» — это не «папа». Это что-то другое.
Алиса вдруг сказала:
— Дедушка Серёжа.
И всё стало ещё страннее.
Потом было то самое «чья это квартира». Уже вечером, когда Алису уложили, а они остались втроём. Нина складывала детские вещи, Сергей Павлович смотрел телевизор без звука, Илья стоял, чувствуя, как внутри растёт вопрос, который невозможно проглотить.
— Скажи честно, чья это квартира, — спросил он, и сам удивился, что голос не дрожит.
Нина вздохнула.
— Это квартира Сергея Павловича. Полностью.
— А ты?
— А я здесь живу.
Она посмотрела на него прямо.
— Давай по порядку. Только без твоего «логического осуждения».
— Я не осуждаю. Я… пытаюсь понять.
— Вот и пытайся.
Она села, взяла чашку, как будто чашка могла держать её руки.
— Сергей Павлович был бизнесменом. До аварии. У него была строительная фирма, потом он её продал. А потом… — Нина запнулась. — Потом его сын устроил гонки.
— В смысле?
— В прямом. Сын Сергея Павловича — отец Алисы — был… как это сказать… красивый, уверенный, любил жить. И в один вечер он решил, что может всё.
Сергей Павлович кашлянул, будто подтверждая: «да, был такой».
— Они поехали на машине. Сын — за рулём. Сергей Павлович — рядом. Авария. Сын отделался… почти. А Сергей Павлович остался в коляске.
Илья смотрел на Сергея Павловича. Тот сидел спокойно, но в лице было что-то каменное.
— А я… — Нина сглотнула. — Я тогда работала у них. Не в этой компании. В их. Офис-менеджером. И… у меня с его сыном случилась глупость.
— Роман? — тихо спросил Илья.
— Не роман. Глупость. Я была одна, он был красивый, и он умел говорить.
Алиса, значит. Всё сложилось.
— Когда я сказала ему про беременность, он сказал: «Не моя». Потом исчез. Потом появился с адвокатом. Потом снова исчез.
Илья почувствовал, как внутри у него поднимается злость. Не на Нину — на того сына, которого он не видел, но уже ненавидел.
— А Сергей Павлович? — спросил он.
Нина посмотрела на пожилого мужчину.
— Сергей Павлович… сначала хотел меня выгнать. Сказал: «Ты разрушила семью». Хотя какая там семья. Потом Алиса родилась. И он… — Нина вдруг улыбнулась чуть-чуть. — Он увидел её. И сказал: «Ладно. Раз так, живите».
— Почему? — не понял Илья.
— Потому что это его кровь, — резко сказал Сергей Павлович впервые за вечер. — Хоть сын и отрицает. Я-то вижу. У неё глаза наши.
Нина добавила:
— Он взял нас к себе. Не как благодетель, а… как хозяин. Условия были простые: я живу, ухаживаю, веду быт, слежу за лекарствами, за документами. Алиса растёт в нормальном доме. Я работаю, но так, чтобы быть рядом.
— То есть ты сиделка? — вырвалось у Ильи.
— Не называй так, — спокойно сказала Нина. — Я не жертва. Это договор.
— А почему ты не уйдёшь? Сейчас.
Нина посмотрела на него, и в её глазах было то самое «ты не понимаешь».
— Потому что Алиса здесь дома. Потому что в съёмной однушке с моей зарплатой мы будем выживать. Потому что садик, школа, врачи, реабилитация Сергея Павловича — всё тут. И потому что… — она помолчала. — Потому что я ему обещала.
— Обещала?
— Когда он после аварии лежал и говорил, что ему лучше умереть, я сидела рядом. И сказала: «Мы справимся».
Илья вздохнул. Вот оно. Тот же паттерн, что и у него: «справимся» — без гарантий.
Сергей Павлович вдруг сказал:
— Я не святой. Я её держу. Потому что иначе Алиса станет игрушкой моего сына.
— Игрушкой?
— Мой сын, — Сергей Павлович произнёс это слово так, будто оно горькое, — он может объявиться в любой момент. Он умеет устраивать скандалы. Он может потребовать ребёнка. Он может требовать квартиру.
— На каком основании? — автоматически спросил Илья.
Сергей Павлович хмыкнул:
— Вот вы и инженер. Сразу «основания». А основания у него простые: шум. Деньги. Манипуляции.
Нина тихо добавила:
— Он отцовство не признал. Но если узнает, что в моей жизни появился мужчина… он может прийти и устроить цирк. Ему важно контролировать.
Илья почувствовал: он уже внутри этой истории. Даже если сейчас встанет и уйдёт. Потому что уже знает. А знать — это ответственность.
На следующий день в офисе Екатерина Михайловна поймала его у кулера.
— Ну? — спросила она. — Что за тайны мадридского двора?
Илья устало улыбнулся:
— Там ребёнок. И… сложная семья.
— Ага, — сказала она удовлетворённо. — Я так и знала.
— Ты ничего не знала.
— Я знала, что ты встрянешь, — пожала плечами Екатерина Михайловна. — Воронов, ты хороший. Но хорошие мужчины часто думают, что любовь — это как проект: составил план, согласовал, построил. А там живые люди.
— Я понимаю.
— Не понимаешь. Ты уже хочешь спасать. А тебя никто не просил.
Илья не ответил. Потому что она попала.
Он действительно хотел «разобраться». Помочь. Влиться. Вылечить даже то, что не лечится. Это была его инженерная привычка: если проблема есть — её нужно решить.
Но Нина не просила спасения. Она просила честности.
Когда он снова пришёл к ним, он принёс не цветы. Алиса сказала, что у них закончилась бумага для рисования. Илья купил бумагу, фломастеры, и ещё — новый чайник. Потому что старый у них был «так себе», а он уже привык всё исправлять.
Сергей Павлович посмотрел на чайник и сказал:
— Не подлизывайтесь.
— Я не подлизываюсь. Я просто… бытовое.
— Бытовое — самое опасное, — заметил Сергей Павлович. — С него всё и начинается: чайник, полочка, потом ключи от квартиры.
Нина тихо засмеялась, и Илья впервые услышал, как она смеётся дома. Не в офисе. Это было совсем другое: мягче.
Алиса потянула Илью на площадку во двор.
— Пойдём! Ты будешь папой на качелях!
— Я не папа, — осторожно сказал Илья.
Алиса посмотрела строго:
— Тогда будешь Ильёй на качелях. Всё равно.
На площадке было шумно, пахло снегом и дешёвыми сигаретами от каких-то отцов. Алиса носилась, Илья стоял и думал, что он выглядит смешно: взрослый мужик с фломастерами в пакете, рядом девочка, которая ему доверяет.
Нина стояла чуть в стороне, смотрела на них так, будто боялась поверить.
Вечером Сергей Павлович позвал Илью на кухню, когда Нина купала Алису.
— Сядьте, — сказал он.
Илья сел.
Сергей Павлович налил себе воды.
— Вы понимаете, что если вы сюда войдёте, обратно просто «выйти» не получится?
— В смысле?
— В прямом. Нина — не девушка «на свидания». У неё обязательства. У неё режим. У неё лекарства, процедуры, школа, садик. У неё я.
— Я вижу.
— Вы видите на один вечер. А жить — это каждый день.
Илья молчал. Сергей Павлович продолжил:
— Я не против, чтобы она была счастлива. Но я против, чтобы мою внучку опять бросили.
— Я не собираюсь бросать.
— Все так говорят, — сказал Сергей Павлович ровно. — Потом оказывается, что мужчина «не готов».
Илья почувствовал, как у него внутри что-то встало на место. Он не мог обещать идеальное. Но мог обещать честное.
— Я не знаю, что будет, — сказал он. — Но я не играю.
Сергей Павлович кивнул. Не одобрил. Просто отметил.
Когда Нина вышла с мокрыми волосами из душа, Илья увидел, как у неё дрожат руки — она устала. И он вдруг понял: любовь тут не про романтику. А про то, чтобы в воскресенье вечером не уйти, когда стало сложно.
В то судьбоносное воскресенье (их уже было несколько), когда снег лип к ботинкам, а в подъезде пахло картошкой, Нина вдруг сказала:
— Я тебя предупреждала.
— О чём?
— Что правды будет много.
— Я выдержу.
— Ты сейчас так говоришь, — она улыбнулась грустно, — потому что тебе пока нравится быть героем. А тут не будет героизма. Тут будет: «Алиса заболела, Сергей Павлович не в настроении, а у нас закончился рис».
Илья посмотрел на неё и сказал:
— Я умею варить рис.
Нина усмехнулась, и в этот момент будто отпустило.
Алиса выбежала из комнаты и спросила:
— Ты останешься на ужин?
— Останусь, — сказал Илья.
Сергей Павлович, который слушал из комнаты, не сказал ничего. Только снова убавил звук телевизора. Но теперь это уже не было угрозой. Это было: «я тоже слушаю».
Нина подошла ближе. Посмотрела на Илью.
— Ты понимаешь… — сказала она тихо. — Я не могу просто взять и уйти. Я не буду выбирать между вами.
— Я не прошу выбирать, — ответил он. — Я спрашиваю, есть ли место рядом.
И вот тут она впервые не ушла в сторону, не закрылась. Она просто кивнула.
— Есть, — сказала она. — Но это место не для гостя. Это место для… своего.
Илья вдруг понял, что «влиться в семью» — это не красивые слова. Это значит: в аптеку сходить, когда Сергей Павлович не может. Это значит: с Алисой в поликлинику. Это значит: выдержать, когда Сергей Павлович будет проверять ещё десять раз. Это значит: принять, что у Нины есть прошлое, которое может появиться в дверях с адвокатом и улыбкой.
И в этом было что-то странно спокойное. Потому что впервые за долгое время всё было не про иллюзию. А про реальность.
Сергей Павлович вдруг сказал из комнаты:
— Илья.
— Да?
— Если вы завтра придёте и поменяете кран на кухне — я подумаю, что вы не болтун.
Илья невольно улыбнулся.
— Завтра поменяю.
— Вот и посмотрим, — сказал Сергей Павлович и, кажется, впервые за всё время позволил себе почти шутку.
Нина посмотрела на Илью, и в глазах у неё было не счастье из рекламы, а благодарность и осторожная надежда.
А Алиса подбежала и обняла его за ноги.
— Я знала, — сказала она. — Ты не уйдёшь.
Илья стоял, гладил её по голове и думал: вот оно. Влюбился не вовремя. Зато, может быть, наконец — правильно.
Поделитесь в комментариях, было ли у вас так: любовь приходит, когда «не до неё». Оцените лайком, сохраните и отправьте подруге — вдруг ей сейчас надо.