Началось всё с того, что мой рулет стоял на столе и остывал, а я — нет.
Я его только что вынула из духовки, аккуратно переложила на большое блюдо с золотистой каёмкой, ещё советских времён, между прочим, и накрыла чистым полотенцем. Рулет был правильный: бисквит мягкий, крем не течёт, сверху сахарной пудрой припорошено, как первым снежком. Я на него смотрела и думала, что если у человека есть руки, духовка и совесть, то жить можно.
И тут в прихожей заскрипели кроссовки.
— Мам, я не один, — сказал Артём таким голосом, каким обычно говорят «у нас отключили горячую воду».
Я выглянула из кухни и увидела её.
Девушка была вся какая-то округлая, но не от полноты, а от старания. Губы — как два вареника, сложенные в форме уточки. Щёки натянуты. Ресницы, будто веник после генеральной уборки. Курточка короткая, как будто сэкономили на ткани, джинсы рваные там, где, по моему мнению, должно быть цело.
— Здра-а-а-асьте, — протянула она, окидывая взглядом мой коридор, словно прикидывала, где тут лучше поставить студийный свет.
— Здравствуйте, — сказала я. — Проходите, раз пришли.
Артём засуетился:
— Мам, это Полина.
Полина кивнула, не снимая кроссовок, и сразу полезла в телефон.
Я молчала. Ради сына. Я заранее решила: что бы ни было — молчу. Пусть хоть на люстре повиснет.
Мы прошли на кухню. Я усадила их за стол, поставила чайник, нарезала рулет. Полина всё это время оглядывалась, как экскурсовод в музее провинциального быта.
— Ой, а у вас тут… — она замялась. — Такой… винтаж.
— Это кухня, — сказала я. — Здесь едят.
Артём кашлянул.
Я положила перед Полиной кусок рулета. Она посмотрела на него так, будто я предложила ей кредит под сорок процентов.
— Это что? — спросила она.
— Рулет, — сказала я. — Домашний.
Полина хмыкнула, ткнула вилкой, понюхала и вдруг сказала вслух, громко, отчётливо, на всю кухню:
— Ну это, конечно, калорийная бомба.
И вот тут что-то во мне щёлкнуло.
Не взорвалось сразу, нет. Щёлкнуло, как выключатель в старом подъезде: свет ещё есть, но ясно, что сейчас погаснет.
Я посмотрела на неё. Потом на Артёма. Он сидел, уткнувшись в чашку, и делал вид, что чай интереснее жизни.
— Калорийная бомба, — повторила Полина, листая телефон. — Я такое вообще не ем. У меня детокс. Но ради приличия попробую.
Она откусила крошечный кусочек, пожевала, сморщилась и добавила:
— Слишком сладко.
Я улыбнулась. Очень вежливо. Даже сама испугалась.
— Полина, — сказала я. — А вы когда в гости приходите, вас не учили, что еду, которую вам приготовили, не оскорбляют?
Она подняла брови. Обе. Видимо, мышцы там хорошо прокачаны.
— Я просто честная, — сказала она. — Сейчас все за ЗОЖ. Надо следить за питанием. А тут… — она кивнула на рулет, как на подозреваемого. — Такое.
— Полина, — продолжила я всё тем же спокойным голосом, — вы сейчас находитесь в доме, где рулеты не нападают на людей и не заставляют их есть насильно.
— Мам… — пробормотал Артём.
— Нет, Артём, — сказала я и повернулась к сыну. — Я молчала. Я старалась. Я даже про губы молчала.
Полина машинально прикрыла рот рукой.
— Но когда мой рулет называют бомбой, я считаю, что имею право на ответ.
В этот момент дверь на кухню распахнулась, и вошла моя сестра Людмила.
— О, у вас гости! — обрадовалась она. — А я думаю, почему подъезд гудит.
Людмила увидела Полину, оценила губы, ресницы, позу, и сразу всё поняла. У неё на такие вещи глаз намётан.
— Это кто у нас? — спросила она.
— Девушка Артёма, — сказала я.
— А-а-а, — протянула Людмила. — Ну тогда ясно.
Полина напряглась.
— Я, между прочим, фитнес-тренер, — сказала она вдруг. — И нутрициолог.
— А я бухгалтер на пенсии, — сказала я. — И тоже много чего видела.
Артём вскочил:
— Может, не надо?
— Надо, — сказала Людмила и села рядом. — Давно надо.
Тут в дверь позвонили. Это был Николай Иванович, сосед снизу, который «на минуточку».
— О, компания! — обрадовался он. — А я чувствую, рулетом пахнет.
Полина посмотрела на него с ужасом.
— Вы угощайтесь, — сказала я Николаю Ивановичу. — Только осторожно. Калорийно.
Он отрезал себе щедрый кусок, попробовал и сказал:
— Вот это вещь. А не эти ваши… семена.
Полина покраснела.
— Артём, — сказала она. — Ты мне не говорил, что у тебя такая… семья.
— Какая? — спросила я.
— Ну… — она замялась. — Не современная.
И тут Артём вдруг выпрямился.
— Полин, — сказал он. — А ты мне не говорила, что будешь хамить моей маме.
— Я не хамлю, я выражаю мнение!
— Мнение можно выражать по-разному, — сказала Людмила. — Особенно если тебя кормят.
Полина встала.
— Я так не привыкла. У меня вообще другие стандарты.
— Вот и живите по ним, — сказала я. — Но не за моим столом.
Она схватила куртку, телефон, сумку и вышла, громко хлопнув дверью.
Наступила тишина.
Артём сел и вдруг сказал:
— Мам… прости.
— За рулет? — спросила я.
— За всё.
Он взял кусок рулета и съел. Большой.
Николай Иванович налил себе чаю.
— Знаешь, Артём, — сказал он, — если девушка боится рулета, она и жизнь с тобой побоится.
Мы рассмеялись.
А вечером Артём сказал, что Полина написала ему длинное сообщение про токсичных родственников. Он прочитал, подумал и удалил.
А рулет мы доели. И ничего. Никого он не взорвал.
Напишите в комментариях, заступались ли вы за себя за семейным столом, когда терпеть уже было нельзя. Поставьте лайк и сохраните, если узнали себя.