Предыдущая часть:
Софья читала, и слёзы, наконец прорвав плотину, беззвучно потекли по её щекам, оставляя тёмные пятна на бумаге. Глеб сидел, закрыв лицо ладонями, его плечи были напряжены.
— Всё встало на свои места, — глухо проговорил он. — Ты не была случайной наследницей… ты была единственной причиной, по которой вся эта затея вообще имела для него смысл. Прости меня, Софья. Прости за каждое гадкое, злое слово, сказанное тебе в том зале заседаний.
Она подошла к нему и, повинуясь безотчётному порыву, положила ладонь ему на согнутую спину.
— Вы же не могли этого знать. Никто не мог.
Глеб медленно опустил руки. Его лицо выглядело усталым и разом постаревшим, но очищенным от злобы. Он накрыл её руку своей. Ладонь его на этот раз была не холодной, а тёплой и живой.
Два дня в доме царило напряжённое молчание. Софья занималась детьми и обустройством быта в новом месте. Глеб заперся в кабинете, лишь изредка выходя к обеденному столу, где отводил глаза. Он работал — методично, холодно и безжалостно уничтожая Артёма Родионова в деловой сфере, перекрывая последние кислородные трубки его бизнесу, сливая информацию крупнейшим кредиторам. Постепенно, через общие заботы и тихое наблюдение за тем, как Софья обживает дом его дяди, лёд между ними начал таять.
На третий день, в субботу утром, Софья спустилась в большую гостиную с камином и замерла на пороге. У самого огня, на толстом персидском ковре, сидел Глеб. Рядом с ним, поджав под себя ноги и устроившись на животе, лежал Кирюша. Между ними на низком столике стояла шахматная доска.
— Смотри, — спокойным, ровным голосом объяснял Глеб, передвигая фигуру. — Конь ходит буквой «Г». Это самая коварная фигура на доске. Она может перепрыгивать через других, атаковать с неожиданных направлений. Иногда, чтобы победить, нужно сделать шаг не вперёд, а в сторону. Неочевидный ход.
— А вы с папой тоже так воюете? — не отрываясь от доски, спросил Кирюша.
— Вроде того, — усмехнулся Глеб, и в этой усмешке не было злобы. — Твой ход, полководец.
На диване рядом Лена и Маша, увлечённые, рисовали фломастерами на большом ватмане.
— Дядя Глеб, посмотрите, какой замок у нас получается! — крикнула Маша, размахивая листом.
Глеб повернул голову, прищурился.
— Отличный замок. Мощный. Правда, башни у вас немного кривоваты, но это ничего — главное, чтобы фундамент был крепким. Мы их потом укрепим.
Софья стояла на лестнице, боясь пошевелиться и спугнуть эту хрупкую, невероятную картину. Она видела тихую идиллию, о которой, казалось, мечтала всегда: не кричащего, самовлюблённого мужчину, а того, кто просто есть. Кто может тихо говорить с её сыном, шутить с дочками, быть своей скалой в этом безумном мире.
Идиллия, как это часто бывает, оказалась недолгой. Она рухнула во вторник, когда низкие серые тучи нависли над особняком, а у мощных кованых ворот остановился чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Охрана по внутренней связи сообщила о визите адвоката «с официальным представителем несовершеннолетнего и соответствующими бумагами».
Софья, предчувствуя недоброе и крепко держа за руку побледневшего Кирюшу, вышла на широкое каменное крыльцо. Рядом с ней, опираясь на трость, но стоя необыкновенно прямо и твердо, встал Глеб.
Из машины вышла женщина. Недорого, но со вкусом одетая, с наглым, самоуверенным выражением лица. Следом, брезгливо отряхивая лацканы дорогого костюма, вылез лощёный мужчина с тощей кожаной папкой под мышкой.
— Кирюша! — завопила женщина, театрально раскидывая руки. — Сыночек мой! Кровиночка!
Кирюша вжался в бок Софьи, пряча лицо в складках её кардигана.
— Я её не знаю, — дрожащим шёпотом проговорил он. — Мам, кто это? Почему она так кричит?
— Тише, родной, тише, всё хорошо, — Софья обняла его крепче, чувствуя, как собственное сердце бешено колотится где-то в районе горла.
— Эдуард Витальевич, адвокатское бюро «Фемида», — представился мужчина, поправляя пенсне и бросая на Глеба наглый, оценивающий взгляд. — Я представляю интересы гражданки Аллы Ивановны Сидоровой. Мы прибыли, чтобы забрать ребёнка. Имеем на руках вступившее в силу судебное решение о восстановлении в родительских правах.
— У вас есть ровно пять секунд, чтобы убраться с частной территории, — тихо, но с такой ледяной угрозой в голосе произнёс Глеб, что адвокат невольно отступил на шаг, — прежде чем я спущу собак и вызову группу задержания моей службы безопасности.
— Полегче, господин Волков, — попытался парировать юрист, лихорадочно раскрывая папку. — У нас всё законно! Алла Ивановна — биологическая мать ребёнка. Она восстановила утерянные документы и на законных основаниях требует вернуть ей сына!
— У меня его украли! — заявила «Алла Ивановна», делая театральный шаг вперёд. — В роддоме врачи сказали — не выжил! А сами, сволочи, продали здорового ребёнка! Это мой сын! Моя плоть и кровь!
— Он мой сын! — не выдержала Софья, и её голос прозвучал громко и отчётливо над шипением дождя. — Я растила его все эти годы! Он спит рядом со мной, зовёт меня мамой! Где вы были все эти девять лет?!
— Мы требуем немедленной передачи несовершеннолетнего Кирилла, — отчеканил Эдуард Витальевич, вытягивая из папки синюю папку. — В противном случае мы вынуждены будем прямо на месте вызвать наряд полиции и инспекторов по делам несовершеннолетних. А это будет уже квалифицироваться как незаконное удержание ребёнка.
— Вызывайте, — ледяным тоном парировал Глеб, и его рука с тростью упёрлась в камень крыльца, будто вонзая в него клинок. — Ребёнка вы сегодня не получите. Ни сегодня, ни завтра. Все ваши «документы» мы будем оспаривать в суде, причём в самом громком и публичном процессе, какой только можно представить. А если вы или ваша… клиентка приблизитесь к этому дому или к ребёнку ближе, чем на километр, я лично позабочусь о том, чтобы против вас были возбуждены уголовные дела по статьям о попытке похищения, мошенничестве и вымогательстве. А теперь — пошли вон. С моей земли.
Алла попыталась было броситься к крыльцу с истеричным воплем, но путь ей молча преградили двое охранников, бесшумно вышедших из-за колонн.
— Мы ещё посмотрим, кто кого! — крикнула она, отступая к машине. — У меня права! У меня будут доказательства! ДНК сделаем!
Чёрный внедорожник развернулся и с визгом шин умчался, оставляя за собой клубы гравийной пыли. Но ощущение победы не пришло. В воздухе, густом от надвигающейся грозы, повисло тяжёлое, недоброе предчувствие новой, куда более грязной и опасной войны.
Когда внедорожник, взревев мотором, скрылся за поворотом аллеи, Софья без сил опустилась на холодные каменные ступени крыльца. Её била мелкая дрожь.
— Глеб, — прошептала она, глядя на него снизу вверх глазами, полными совсем не детского ужаса. — А если это правда? Если она и в самом деле… его мать? Она же так уверенно говорила…
— Она профессиональная алкоголичка и неудачница, которую наняли за гроши Артём и Светлана, — жёстко, без тени сомнения отрезал он, уже набирая номер на телефоне. — Это спектакль. Но если суд назначит ДНК-экспертизу — пусть назначают. Мы будем бороться. И мы их уничтожим.
Светлана мстила изощрённо и с размахом, на остатках денег и своих былых связях в медицинской среде. Она оплатила не просто поддельный, а «официально» сфальсифицированный результат в частной, но имеющей лицензию лаборатории. Через две недели в кабинете судьи повисла звенящая, давящая тишина. Уставшая женщина в мантии монотонно зачитывала документ.
— Результат молекулярно-генетической экспертизы… подтверждает биологическое родство между гражданкой Сидоровой Аллой Ивановной и несовершеннолетним Родионовым-Смирновым Кириллом… с вероятностью 99,9%.
Софья инстинктивно закрыла рот ладонью. В глазах потемнело. Пол качнулся, словно палуба во время шторма.
— Это ошибка, — вырвался у неё сдавленный шёпот. — Ваша честь, этого не может быть. Это ошибка!
— Наука не ошибается, — донёсся до неё злорадный шёпот Светланы, сидевшей в первом ряду рядом с сияющим от торжества Артёмом. — Готовь чемоданчики, сыночку. Скоро свидание.
— Суд постановляет, — продолжала судья, — начать процедуру постепенной передачи несовершеннолетнего биологической матери. Учитывая длительную психологическую привязанность ребёнка к приёмной семье, установить переходный период — трое суток.
Вечер в доме Орлова напоминал похороны. Кирюша, рыдая, забился в самый дальний угол под кроватью в спальне и не выходил, даже чтобы поесть. С ним, свернувшись клубком, лежал Рекс, тихо поскуливая. Близняшки, чувствуя вселенскую беду, тихо всхлипывали, сидя на ковре в детской. Софья металась по кабинету, словно раненая птица, в приступе отчаяния смахнула стопку книг со стола.
— Я всё отдам! — кричала она, хватая молчавшего Глеба за лацканы пиджака. — Все эти акции, дом, всё! Пусть забирает деньги, только пусть оставит мне сына! Глеб, ты же обещал! Ты же говорил, что они ничего не смогут! Ну сделай же что-нибудь!
Он сидел за тем самым массивным столом, обложенный не бизнес-отчётами, а старыми, пыльными архивными папками. Лицо его было землистым, на лбу и верхней губе выступила испарина. Спина горела нестерпимой, разрывающей болью, каждый вдох давался с трудом, но он игнорировал физическую муку, сконцентрировавшись на одной цели.
— Сядь, — тихо, но с такой железной интонацией приказал он, что она невольно замолчала. — Сядь и дыши. Паника — их оружие. Мы его не примем.
— Я не могу сидеть! Они завтра придут за ним! Завтра, ты понимаешь?!
— Сядь и слушай, — повторил он, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, расчётливый огонь, который видели его конкуренты на переговорах. — Я не верю в этот тест. Мой помощник Сергей с двумя ребятами три дня и три ночи перерывал полуподвальные городские архивы. И мы нашли то, что Светлана так старательно пыталась похоронить.
Глеб развернул перед ней ксерокопию старой, пожелтевшей от времени бумаги с печатями и кривым штампом.
— Что это? — спросила Софья сквозь слёзы, не понимая.
— Это чудом сохранившийся дубликат журнала роддома. Врач-педант, ныне покойный, хранил личные копии. Смотри: «Младенец Сидоров. Мужской пол. Дата рождения — 12 мая. Гибель — 13 мая. Причина — тяжёлая перинатальная гипоксия».
Софья медленно подняла на него глаза. Смысл слов доходил до сознания через толщу шока, будто сквозь плотную вату.
— Значит… её ребёнок умер?
— Да. Алла родила, но малыш не выжил. Она отказалась от тела ещё в роддоме и сбежала. А в это же самое время в страшную аварию попадает Алексей Смирнов. Его жена Елена, бывшая на последнем месяце, получает травмы, начинаются преждевременные роды. Она умирает, ребёнок выживает, но Алексей в коме. В суматохе, чтобы скрыть статистику младенческой смертности или просто по чудовищной халатности, бирки… перепутали. Мёртвого ребёнка Аллы записали как сына погибшей Елены, а живого малыша — как умершего младенца Сидорова.
— Значит, Кирюша точно… сын Алексея? Твоего дядиного водителя?
— Сто процентов. А этот «тест ДНК» — липа от первого до последнего символа. Светлана либо подменила образцы, либо купила всю лабораторию. Но теперь у нас есть козырь.
— Какой?
— Мы едем. Сейчас же. В опеку. Есть кое-что, о чём я тебе не говорил. Собирайся.
В кабинете начальницы районного отдела опеки воздух был спёртым и напряжённым. За столом сидели торжествующая Алла, её гладкий адвокат и Светлана Воронова, изображавшая роль «обеспокоенной общественницы».
— Ну что, прощаться приехали? — хмыкнула Алла, разглядывая маникюр. — Где мой сынок? Я ему уже комнату детскую подготовила, с машинками.
— Мы приехали показать вам небольшой фильм, — спокойно, как будто заходя в собственный офис, произнёс Глеб. Он почти не опирался на трость, держась исключительно на силе воли.
Он поставил на стол ноутбук, запустил видеосвязь. На экране возникло доброе, морщинистое лицо пожилого священника.
— Отец Анатолий, слышите нас? — спросил Глеб.
— Слышу, сын мой, слышу, — раздался мягкий, неторопливый голос.
— Вы можете подтвердить, что десять лет назад крестили младенца в реанимации городской больницы?
— Да, подтверждаю. Помню тот день как сейчас. Страшная авария, горе… Родственница младенца, дальняя, умоляла окрестить дитя, пока оно ещё в палате было. Я записал его в церковной книге: «Алексей, сын Елены и Алексея Смирновых». И примету особую запомнил — у младенца на правом плечике родинка была, в форме полумесяца. Редкая такая.
В кабинете воцарилась гробовая тишина. Светлана перестала улыбаться. Софья медленно кивнула, глаза её блестели.
— У Кирюши есть такая родинка. С рождения.
— Это ничего не доказывает! — взвизгнул адвокат Эдуард Витальевич, вскакивая. — Священник мог забыть, перепутать! А у нас на руках официальное заключение эксперта!
Глеб медленно перевёл на Светлану тяжёлый, как свинец, взгляд.
— Вы, Светлана Игоревна, оплачивали услуги этого дорогого адвоката и, судя по выпискам с ваших счетов, один очень крупный перевод в частную лабораторию «Геном». Подкуп должностного лица, фальсификация доказательств по тяжёлому делу… Мы готовы подать заявление и потребовать повторной экспертизы под контролем федерального центра.
Алла Сидорова вдруг вскочила, опрокинув стул. Её лицо покрылось красными пятнами.
— Я в тюрьму не подписывалась! — закричала она истерично, тряся пальцем в сторону Светланы. — Это она меня нашла! Пришла, денег дала, сказала: «Поплачешь в суде, в мамочку поиграешь — получишь полмиллиона и квартирку!» Я ничего не знала!
Светлана поняла, что игра проиграна. Молниеносно, с кошачьей ловкостью, она метнулась к двери, расталкивая присутствующих.
— Не прикасайтесь ко мне! Я ничего не знала! Это Артём! Он всё придумал!
Но выскочить в коридор и скрыться ей не удалось. У выхода её уже ждали.
Показания Светланы стали разорвавшейся бомбой. В тот же вечер в офисе фармацевтического холдинга Артёма и в его новой квартире прошли обыски. Его взяли в дорогом ресторане, где он тщетно пытался уговорить кредиторов о отсрочке. Кадры, как его выводили в наручниках под вспышки камер, облетели все новостные ленты. Банки и кредиторы, как стервятники, начали процедуру банкротства, забирая всё до последней ложки.
Но стресс, бессонные ночи и чудовищное физическое напряжение последних недель не прошли даром для Глеба. Вечером того дня, когда Аллу увезли в СИЗО, а Светлана давала первые показания, в особняке воцарилась звенящая, неестественная тишина. Глеб сидел в кресле у камина. Попытался встать, чтобы налить воды, — и ноги внезапно отказали. Острая, разрывающая боль, словно удар раскалённым ножом, пронзила позвоночник. Весь мир резко сузился до точки и погас.
— Глеб!
Крик Софьи был последним, что он услышал, прежде чем погрузиться в чёрную, беззвучную пустоту.
Его увезла «скорая» с мигалками, пробивавшая путь через вечерние пробки. Вердикт врачей в реанимации был неутешительным: критическое смещение металлоконструкций в позвоночнике на фоне чрезмерной нагрузки, сильнейшая компрессия спинного мозга. Требовалась срочная, невероятно сложная нейрохирургическая операция, которую могли сделать только в специализированном федеральном центре в Москве.
Глеб пришёл в себя под утро в стерильной палате интенсивной терапии. Софья сидела на стуле у его кровати, склонив голову на сложенные руки, и спала. Даже во сне её пальцы крепко сжимали его ладонь.
Он смотрел на её лицо — бледное, с синяками усталости под глазами, искажённое пережитым кошмаром. В груди что-то сжалось, холодное и тяжёлое.
*«Я её уничтожу, — пронеслось в его воспалённом сознании. — Стану обузой. Овощем, прикованным к кровати. Гирей на её красивых, сильных ногах. Она заслужила счастье, а не пожизненный уход за калекой. Она должна быть свободна».*
Дождавшись, пока Софья ненадолго отлучится по неотложным делам, он подозвал дежурную медсестру.
— Бумагу… и ручку. И позовите моего помощника Сергея. Срочно.
Через два часа, когда Софья вернулась, палата была пуста. Кровать аккуратно заправлена. На безукоризненно белой подушке лежал одинокий конверт.
Она разорвала его дрожащими, не слушавшимися пальцами.
*«Соня,*
*Ты — лучшее, что случилось со мной за всю эту долгую, неудачную жизнь. Ты вернула мне веру в людей. Но я не могу и не позволю себе сломать твою жизнь. Врачи сказали — шансы невелики. Я не хочу, чтобы наши дети запомнили меня немощным, прикованным к постели. Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня с жалостью.*
*Я улетаю на спецборте. Не ищи меня. Ты сильная. Ты справишься со всем. Я знаю.*
*Просто живи. И будь счастлива.*
*Твой Г.»*
Софья медленно сползла на холодный пол, сжимая в кулаке листок. Слёзы текли по лицу горячими ручьями, но сквозь боль и отчаяние в груди поднималось новое, яростное, всепоглощающее чувство — гнев.
— Нет, — прошипела она сквозь стиснутые зубы. — Нет, милый мой, не на ту напал. Ты от меня так просто не отделаешься.
Она вскочила, схватила телефон.
— Мам, пап, привет. Срочно берите билеты и приезжайте. Завтра же. Мне нужно оставить вам детей. Да, надолго. Я лечу в Москву.
Через сутки она, не спавшая уже двое суток, ворвалась в ординаторскую ведущего нейрохирургического центра столицы. Используя всё — и диплом медсестры высшей категории, и теперь уже громкое имя владелицы крупнейшего медицинского холдинга, — она добилась встречи с оперирующим профессором, седовласым гением со спокойными, всевидящими глазами.
— Вы хотите *ассистировать* на операции? — профессор удивлённо поднял бровь, разглядывая её. — Деточка, это шесть, а то и восемь часов на ногах у стола. Вы не выдержите.
— Я — медсестра реанимации с десятилетним стажем, — твёрдо, глядя ему прямо в глаза, сказала Софья. — Я люблю этого человека. Если его сердце остановится на столе, то только я смогу заставить его биться снова. Пожалуйста. Я буду просто подавать инструменты. Я буду воздух подавать. Но я должна быть там.
Профессор молча смотрел на неё несколько долгих секунд, оценивая не профессионализм — его было не проверить сейчас, — а ту абсолютную, лишённую пафоса решимость, что горела в её взгляде.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Готовьтесь. Встанете на инструменты. Но если я увижу хоть одну слезинку или дрожь в руках — выгоню без разговоров.
Глеба вкатили в операционную. Он был под премедикацией, взгляд мутный, сознание ускользало. Над ним склонилась фигура в стерильном зелёном халате, маске и шапочке. Видны были только глаза. Эти самые глаза, с золотистыми искорками, которые он узнал бы из тысячи.
— Ты… — прошептал он, с трудом ворочая одеревеневшим языком. — Ты… сумасшедшая. Я же… просил…
— Я твоя, — так же тихо, сквозь маску, ответила Софья, поправляя катетер на его руке. — А ты — мой. Теперь спи. Я буду держать тебя за руку. Мы справимся. Вместе.
— Я люблю… — договорить он не успел. Волна наркоза накрыла его, мягко унося в тёмные, безболезненные глубины.
Операция длилась восемь часов. Дважды его давление падало до критических цифр, и дважды Софья, стоя за спиной у хирурга, замирала, чувствуя, как холодеет всё внутри. Но её руки — эти самые руки, тысячи раз делавшие уколы, ставившие капельницы, перевязывавшие раны, — работали чётко, без суеты, подавая нужный зажим или тампон за долю секунды до того, как профессор успевал его назвать.
Когда всё было кончено, и последний шов лег на место, профессор, снимая перчатки, устало повернулся к ней.
— Всё. Шов — дело техники. Вы — феноменальная женщина и потрясающий профессионал, коллега. — Он позволил себе лёгкую, одобрительную улыбку. — Жить он будет. И ходить — тоже. У вашего мужчины… невероятная воля к жизни. Видимо, очень боялся вас расстроить.
Только выйдя из операционной в предбанник, Софья разрешила себе потерять сознание. Она отключилась, тихо сползнув по стене, но с чувством выполненного долга.
Прошло полгода.
Щедрое июльское солнце заливало светом огромную, увитую розами веранду загородного дома Орлова. Вокруг буйно цвели пионы, гортензии, воздух был густым и сладким от их аромата. По идеально подстриженному изумрудному газону с визгом и смехом носилась ватага детей. Вместе с ними, тяжело переваливаясь и оглушительно, басовито лая, носился огромный чёрный медвежонок — ньюфаундленд по кличке Барон, новый член семьи. Рекс, ставший солидным и холёным псом, наблюдал за этими безумствами с высоты крыльца, снисходительно виляя хвостом.
— Пас, Кирюша, пас сюда! — кричал Глеб. Он был в простых спортивных шортах и футболке. Под тканью вдоль позвоночника угадывался длинный, ровный шрам. Правая нога при быстром движении слегка приволакивала, но трости — нигде не было видно.
На веранде за столом, ломящимся от угощений, восседал Василий Ильич, отец Софьи, в своей неизменной дачной панаме. Он с важным видом разливал из пузатого самовара ароматный чай, настоянный на мяте и чабреце. Ольга Петровна, его жена, ловко резала огромный, румяный домашний пирог с вишней.
— Хороший мужик, Глеб-то, — одобрительно крикнул Василий Ильич, наблюдая, как тот ловит мяч. — Настоящий. Не белоручка, хоть и с положением. Мы с ним вчера почти всю баню доделали!
— А как он на Соню-то смотрит… — вздохнула Ольга Петровна, украдкой смахивая слезинку. — Прямо светится весь, старый ворчун. Дай Бог им, Васенька, дай Бог здоровья. Настрадалась наша девка…
Софья вышла на веранду с большим подносом, полным промытой, блестящей черешни. Она выглядела иначе. Исчезла та вечная, съёжившаяся сутулость, затравленный взгляд. Теперь она держалась прямо, глаза сияли, густые волосы были собраны в небрежный, но красивый узел, а на щеках играл здоровый румянец.
— Мальчишки, девчонки! Чай стынет! — звонко позвала она.
Глеб, запыхавшийся и счастливый, легко взбежал по ступенькам, обнял её за талию и крепко, не стесняясь родителей, поцеловал в губы.
— Ты нас совсем балуешь, Софья Васильевна.
— Ой, кто бы говорил, — она улыбнулась, прижимаясь к его плечу, крепкому и надежному. — Я слышала, ты опять вчера привёз девчонкам по набору робототехники. Зачем?
— Инженерами будут, — подмигнул он. — Им нравится. Кстати, слушай, я тут новость узнал про наших старых… друзей.
Лицо Софьи стало серьёзным.
— И что с ними?
— Артёма выпустили по УДО. Работает санитаром в муниципальном доме престарелых. Говорят, стал очень тихим, набожным. Выносит судна, меняет бельё. Пьёт только чай и, кажется, искренне замаливает грехи. Светлана уехала куда-то в глухую провинцию. Торгует в ларьке на вокзале беляшами и сомнительным кофе. Недавно её оштрафовали за систематический обсчёт покупателей.
Софья на мгновение задумалась, глядя на чистое, бездонное голубое небо над головой.
— Ну… что ж. Каждый получил то, что заслужил. И знаешь, мне их как-то… не жаль. Они просто тени. Из другого прошлого.
— А я вот, кстати, хочу поговорить о будущем, — голос Глеба внезапно стал тихим и невероятно серьёзным.
Софья замерла. Сердце ёкнуло и забилось чаще, гулко отдаваясь в висках.
— Соня, — он взял её руки в свои. — Я — сложный человек. Грубый, упрямый, ворчливый. Иногда всё ещё просыпаюсь ночью от боли. У меня скверный характер и прошлое, которым я не горжусь. Но я люблю тебя. Больше, чем свою жизнь. Ты — мой дом, моя опора и мой свет после долгой тьмы. Без тебя всё это, — он махнул рукой вокруг, — просто камни и бумаги. Выходи за меня замуж. Пожалуйста. Я хочу, чтобы мы были настоящей, большой семьёй. Всегда.
В наступившей тишине громко всхлипнула Ольга Петровна. Дети на лужайке замерли, затаив дыхание.
— Мам, ну ты что молчишь-то?! — не выдержала Маша, подскакивая на месте. — Говори же!
— Да, — выдохнула Софья, и это одно слово прозвучало как самая красивая в мире музыка. — Да, конечно, да!
Она бросилась ему на шею, едва не сбив с ног. Глеб засмеялся, крепко обнял её и закружил, забыв о былой боли, о прошлом, обо всём на свете.
И в эту же секунду на них налетел весёлый, визжащий ураган из детей и огромного лохматого пса. Все они свалились в одну большую, смеющуюся, счастливую кучу-малу на мягком ковре веранды. Барон радостно облизывал лицо Глеба, дети визжали от восторга, а родители, держась за руки, улыбались сквозь слёзы.
Софья лежала в крепких объятиях своего мужчины, чувствуя, как сильно и уверенно бьётся его сердце рядом с её сердцем. Она вспомнила тот страшный, промозглый вечер в городской квартире, чемоданы в прихожей, холодный дождь за окном и злые, режущие слова: «Кому ты нужна с тремя детьми?»
Как странно и мудро бывает устроена жизнь. Иногда нужно пройти через кромешную тьму и боль, потерять всё, что казалось важным, чтобы в конце пути обрести нечто неизмеримо большее — своё настоящее счастье, выстраданное, честное и навеки своё.