— Даже не думай. Если эта женщина переступит порог, я за себя не ручаюсь. Я просто возьму этот поднос с эклерами и вышвырну его вместе с ней.
Даша, её младшая сестра, стояла у входа с коробкой праздничных гирлянд и выглядела как побитый щенок. В свои двадцать четыре она всё ещё сохраняла эту детскую, обезоруживающую наивность. Глаза большие, влажные, готовые вот-вот пролиться дождём.
— Алин, ну нельзя же так, — голос Даши дрожал. — Она мама. Она звонила, плакала. Говорит, что изменилась. Что хочет просто посмотреть, чего мы добились. Это же открытие нашего кафе, главный день! Как мы можем её не пустить?
— Мама? — Алина резко развернулась, отбросив тряпку. — Даш, у нас нет мамы. У нас есть тётя Тамара, которая лечила твою ангину и ходила на мои собрания. А Лариса — это просто биологический факт. Ошибка природы.
В воздухе пахло свежемолотым кофе, ванилью и совсем немного — краской. Они шли к этому дню три года. Копили, отказывали себе в отпусках, носили одни джинсы по два сезона. И вот, когда мечта обрела форму уютного зала с мягкими креслами и запахом сдобы, призрак прошлого решил заглянуть на огонёк.
Алина помнила. Это была её личная, персональная тюрьма памяти, из которой Дашу, к счастью, выпустили досрочно по малолетству.
Память — штука избирательная, но тот вечер Алина видела в кошмарах до сих пор, хотя прошло почти двадцать лет.
Тогда был ноябрь. Противный, с мокрым снегом, который не ложился на землю, а сразу превращался в серую кашу. Лариса собиралась суетливо, нервно. Она красила губы перед треснутым зеркалом в прихожей, и помада у неё была ярко-розовая, дешёвая, с химическим запахом малины.
— Алинка, слушай сюда, — она не смотрела на дочь, поправляя сбившийся берет. — Я сейчас отведу вас к тёте Нине, соседке. Мне по делам надо. Буквально на часок. Папка денег не шлёт, крутиться надо, понимаешь?
Алине было семь. Она всё понимала. Понимала, что «дела» пахнут перегаром и чужими мужскими одеколонами.
Они пошли к соседке. Тётя Нина, грузная женщина в засаленном халате, открыла дверь не сразу. Из её квартиры несло варёной капустой и старыми тряпками.
— Ларка, ты опять? — недовольно буркнула соседка, вытирая руки о подол.
— Ниночка, выручай! Час, максимум полтора! Я тебе потом шоколадку... Или наливку ту самую, помнишь?
— Ой, иди уже, — махнула рукой Нина и впустила девочек.
Лариса присела перед ними. На секунду, всего на одну секунду, в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Или на жалость? Она поправила шапку пятилетней Даше.
— Ведите себя хорошо. Я скоро.
Дверь хлопнула. Этот звук — хлопок обитой дерматином двери — стал точкой невозврата.
Они просидели у тёти Нины час. Потом два. Даша начала хныкать, просить кушать. Соседка дала им чёрствого хлеба с маслом и включила телевизор, где шёл какой-то бесконечный сериал про ментов.
— Мама скоро придёт? — спрашивала Даша каждые пять минут.
— Скоро, — твёрдо отвечала Алина, хотя ледяной ком в животе становился всё больше.
К ночи тётя Нина начала злиться. Она звонила кому-то, ругалась, кричала в трубку: «Да бросила она! Куда я их дену?».
Алина сидела на краешке чужого, пахнущего пылью дивана, обнимала заснувшую сестру и смотрела на входную дверь. Она гипнотизировала замок. Ей казалось, если смотреть достаточно сильно, ключ повернётся.
Но замок молчал.
Утром приехали чужие люди — женщина в строгом пальто и милиционер. Тётя Нина плакала и крестилась, суя милиционеру какую-то бумажку. Алину и Дашу увели. Лариса так и не вернулась ни через час, ни через год.
— Земля вызывает Алину! — голос Даши вырвал её из воспоминания. — Друзья через полчаса будут. Ты хотя бы фартук поправь.
Алина тряхнула головой. Воспоминание уползло в тёмный угол сознания, но горечь на языке осталась.
— Я серьёзно, Даш. Если она придёт...
— Она придёт, — упрямо поджала губы сестра. — Я ей адрес скинула.
Вечер начинался идеально. Пришли ребята с курсов бариста, школьные подруги, даже бывшие коллеги Алины из офиса заглянули. Музыка играла негромко, свет от гирлянд мягко отражался в окнах. Все нахваливали фирменный морковный торт и восхищались интерьером. Алина наконец-то выдохнула, расслабила плечи, принимая поздравления. Казалось, пронесло.
И тут звякнул колокольчик над дверью.
Звук был тонкий, чистый, но для Алины он прозвучал как сирена воздушной тревоги. Разговоры в зале на секунду стихли — все обернулись на новую гостью.
В дверях стояла Лариса.
Время её не пощадило, но и не добило окончательно. Она выглядела как стареющая актриса провинциального театра: слишком яркий макияж, пышная шуба, которая видела лучшие времена, и объёмная сумка с золотой пряжкой. На лице застыла маска трагической радости.
— Девочки мои! — её голос был громким, театральным, с хрипотцой. — Родные мои!
Даша тут же сорвалась с места. Она подбежала к матери, и та заключила её в объятия, картинно прижимая к груди. Алина осталась стоять за барной стойкой. Руки её механически протирали один и тот же стакан. Она чувствовала, как внутри поднимается волна брезгливости.
— Мамочка, ты пришла! — Даша сияла. Она усадила Ларису за лучший столик у окна, отодвинув в сторону чью-то чашку. — Знакомьтесь, это наша мама!
Гости вежливо закивали, хотя чувствовалось напряжение в воздухе. Друзья знали историю сестёр. Они переглядывались, косясь на Алину, которая стояла белее мела.
Лариса не теряла времени даром. Она уже завладела вниманием ближайшей компании.
— Ох, вы не представляете, через что мне пришлось пройти, — вещала она, принимая бокал шампанского из рук Даши. — Судьба-злодейка... Разлучила нас. Я ведь ночами не спала, подушку грызла! Но я знала, чувствовала сердцем, что мои девочки вырастут талантищами! Гены-то — они пальцем не размажутся!
Она говорила громко, перекрывая музыку. Рассказывала какую-то чушь про злого отца, который запрещал ей видеться с детьми, про болезни, про то, как она "годами искала их по всей стране". Враньё лилось из неё легко.
Алина не выдержала. Она вышла из-за стойки, подошла к столику и твёрдо сказала:
— Лариса Анатольевна, можно вас на пару слов?
— Ой, Алинка! — мать попыталась обнять и её, но наткнулась на жесткий блок. — Какая ты стала... строгая. Вся в бабку.
Алина наклонилась к ней, так, чтобы слышала только мать:
— Ты сейчас допиваешь, встаёшь и уходишь. И больше не появляешься. Ты не имеешь права здесь быть.
— Алина! — воскликнула Даша, услышав последние слова. — Перестань! Как ты можешь? Сегодня праздник! Мама пришла поздравить, а ты...
Даша всхлипнула. В её глазах снова стояли слёзы, но теперь это были слёзы обиды на сестру.
— Она нас бросила, Даша! — Алина повысила голос, чего делать не хотела. — Она оставила нас у соседки и ушла жить своей жизнью! Ей плевать на тебя!
— Неправда! — взвизгнула Лариса, вскакивая. Она картинно схватилась за сердце. — У меня... у меня обстоятельств были! Ты ничего не знаешь! Я жертва! А ты... бессердечная эгоистка! Я к вам со всей душой, а вы...
Сцена получалась отвратительная. Гости стыдливо отводили глаза. Кто-то уже потянулся к выходу. Праздник стремительно превращался в балаган.
— Я ухожу, — заявила Даша, срывая с себя фирменный фартук. — Я не могу видеть, как ты её травишь. Пойдём, мам.
— Дашенька, дочка... — Лариса тут же повисла на младшей сестре, изображая слабость. — Уведи меня отсюда, мне дурно от этой злобы.
Жизнь с «мамой» оказалась совсем не похожа на те картинки, которые Даша рисовала в своём воображении перед сном.
Они поехали на съёмную квартиру, которую Даша снимала на окраине. Лариса вошла, критически осмотрела скромную обстановку — старый диван, шкаф, маленький телевизор.
— Ну, бедненько, но чистенько, — резюмировала она, бросая шубу прямо на стул. — Ничего, доча, прорвёмся. Теперь мы вместе.
Первые два дня прошли в эйфории. Даша взяла отгул в кафе (Алина не звонила, и Даша тоже гордо молчала), готовила матери завтраки, слушала её бесконечные рассказы о «бизнес-проектах», которые вот-вот должны были выстрелить, и о мужчинах, которые её недооценили. Лариса ела с аппетитом, хвалила стряпню, называла Дашу «золотцем».
Но к концу недели «золотце» начало немного тускнеть.
Выяснилось, что Лариса совершенно не приспособлена к быту. Точнее, она считала, что быт — это удел других.
Даша просыпалась в семь утра, бежала в магазин, готовила, убирала. Лариса вставала к полудню. Она выплывала на кухню в Дашином халате, закуривала (хотя Даша просила не курить в квартире) и требовала кофе.
— Дашунь, а что, сыра нормального не было? Этот какой-то резиновый, — морщилась мать, ковыряя бутерброд.
— Мам, это обычный «Российский». У меня сейчас с деньгами туго, я же не работаю неделю, — мягко оправдывалась Даша.
— Ой, ну так позвони этой своей... церберше. Скажи, что требуешь свою долю прибыли! Ты же хозяйка!
Лариса вообще очень интересовалась кафе. Не рецептами, не гостями, а именно цифрами.
— А сколько вы в день делаете? А аренда почём? А кредит на кого оформлен? На Алину? Вот дура, надо было на неё всё вешать, а самой только прибыль снимать.
Дашу коробили эти разговоры. Она пыталась перевести тему, предложить посмотреть кино или прогуляться в парк. Но Лариса гулять не любила — «ноги болят» и «сапоги старые, стыдно». Зато она любила лежать на диване с телефоном и смотреть видео в ТикТоке на полной громкости.
Однажды Даша вернулась из магазина и увидела, что Лариса перерыла её шкатулку с украшениями.
— Мам, ты что-то искала?
— Да вот, серёжку одну потеряла, думала, может, у тебя что подходящее есть, — невозмутимо ответила мать, даже не покраснев. — Но у тебя тут одна бижутерия дешёвая.
Внутри у Даши что-то неприятно сжалось. Она вспомнила слова Алины про «биологический факт». Нет, гнала она эти мысли. Маме просто тяжело. Жизнь её потрепала. Ей нужно тепло.
Развязка наступила через десять дней. Вечером, когда Даша считала последние копейки, чтобы заплатить за интернет, Лариса села напротив. Лицо у неё было серьёзное, даже торжественное.
— Дашуля, нам надо поговорить. Серьёзно.
— Что случилось? — Даша напряглась.
— Понимаешь... Тут такое дело. Прошлые ошибки меня догнали. Есть у меня долг небольшой. Ну, как небольшой... Для меня сейчас неподъёмный. А люди там серьёзные, угрожают.
Лариса театрально вздохнула, вытерла несуществующую слезу.
— Сколько? — тихо спросила Даша.
— Триста тысяч. Всего-то. Если сейчас не отдам — убьют, доченька. Точно убьют.
Даша опешила. Триста тысяч?
— Мам, у меня нет таких денег. Ты же видишь, мы всё в кафе вложили. У меня на карте две тысячи до конца месяца.
— Так я знаю! — оживилась Лариса. — Но ты же теперь предприниматель! Тебе любой банк кредит даст. Возьми потребительский, на пять лет раскидаешь — там копейки платить в месяц. А я как на работу устроюсь — сразу помогать буду!
Она смотрела на дочь жадными, цепкими глазами. В них не было страха перед «бандитами», в них был холодный расчёт. Даша вдруг увидела этот взгляд — тот самый, который описывала Алина. Взгляд человека, который смотрит на тебя не как на ребёнка, а как на ресурс.
— Нет, — сказала Даша. Голос её дрогнул, но слово прозвучало твёрдо.
— Что «нет»? — не поняла Лариса. Улыбка сползла с её лица.
— Я не буду брать кредит. На мне уже висит кредит за оборудование. Я не потяну ещё один. И... я не верю про бандитов, мам. На что тебе нужны деньги?
Лариса изменилась в лице мгновенно. Из несчастной жертвы она превратилась в фурию.
— Ах ты, дрянь неблагодарная! — заорала она, ударив ладонью по столу. — Я тебя рожала, мучилась! Я к тебе пришла, душу открыла, а ты мне три копейки пожалела?
— Триста тысяч — это не три копейки! — Даша тоже вскочила. — Ты живешь здесь за мой счёт, ешь мою еду, куришь в моей квартире и даже не спросила, как у меня дела! Тебе нужны только деньги!
— Да нужны! А зачем ты еще нужна? — Лариса выплюнула эти слова ей в лицо. — Думаешь, мне интересно с тобой, курицей, сериалы обсуждать? Я думала, вы с сестрой поднялись, а вы — голодранки!
Лариса вскочила, схватила свою сумку и вышла в ночь.
На следующее утро Даша отправилась в кафе. Она приготовилась к чему угодно. К фразе «Я же говорила». К упрёкам. К холодному «Чего пришла?». Она заслужила всё это. Она испортила открытие, она предала сестру ради красивой сказки.
— Я... — начала Даша, но голос сорвался. — Алин, она... она потребовала кредит. И снова бросила меня. Прости. Я такая дура.
Алина молчала. Она смотрела на сестру, и в её взгляде не было торжества правоты. Только усталость и... облегчение?
Она отступила в сторону, пропуская Дашу внутрь.
— Заходи. Холодно же, — просто сказала Алина.
В кафе было тепло. Пахло корицей и спокойствием. Даша прошла к любимому столику и рухнула на стул, закрыв лицо руками. Плечи её тряслись.
Алина зашла за стойку. Зашумела кофемашина, звякнула ложечка. Через минуту перед Дашей опустилась большая чашка горячего какао с маршмеллоу — именно такого, как она любила в детстве, когда болела. Рядом легло миндальное печенье.
Алина села напротив. Она не стала лезть с расспросами. Она просто накрыла ледяную руку сестры своей тёплой ладонью.
Даша подняла голову, посмотрела на сестру сквозь мокрые ресницы и слабо, криво улыбнулась. Она сделала глоток. Сладкое тепло разлилось по телу, вытесняя холод улицы и горечь предательства. Она посмотрела на сестру — такую строгую, собранную, надёжную. И поняла, что семья — это не те, чья кровь течёт в твоих жилах. А те, кто наливает тебе какао, когда твой мир рушится. И те, кто никогда, ни при каких обстоятельствах не оставит тебя "на часок" у чужой двери.