Полотенце в руках Тамары было мокрым от пота — она сжимала его так, будто это единственное, что не даёт ей рассыпаться на части.
Маму похоронили три часа назад, а запах корвалола и старых тряпок всё ещё висел в коридоре, въевшись в обои намертво. В квартире стояла та особенная, ватная тишина, которая бывает только после того, как вынесли покойника.
Тамара сидела на табуретке. Ноги гудели. Варикоз, заработанный за последние годы, давал о себе знать, вены вздулись узлами, и каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице.
Напротив сидел Олег. Брат. Младшенький. Гордость семьи.
Он выглядел здесь, на этой обшарпанной шестиметровой кухне с потёкшим линолеумом, как инопланетянин. Белая рубашка, правда, уже без галстука, ботинки такие чистые, что в них можно смотреться, как в зеркало. И лицо... Лицо человека, который хорошо спит, ест витамины и посещает стоматолога не когда прижмёт, а по расписанию.
— Том, ты меня слышишь? — голос у Олега был бархатный, поставленный. Таким голосом хорошо руководить отделом продаж или заказывать бизнес-ланч.
Тамара кивнула.
— Слышу, Олежек. Чай будешь? Ещё остался, я заваривала.
— Не надо чая, — он поморщился, оглядывая кухню. Взгляд его скользнул по закопчённой плите, по шкафчику с отломанной ручкой, по Тамариным рукам с обломанными ногтями. — Давай по делу. Мне завтра улетать, сама понимаешь. Работа, Марина одна с детьми, у них школа, кружки... В общем, времени в обрез.
Он положил на стол, прямо на клеёнку в цветочек, папку.
— Я тут набросал примерный план. Чтобы без скандалов, по-семейному. Мы же родные люди.
Тамара посмотрела на папку. Внутри что-то ёкнуло. Нехорошо так, тоскливо.
— Какой план?
— Насчёт квартиры, — Олег вздохнул, как вздыхают взрослые, объясняя неразумному ребёнку, почему нельзя есть песок. — Мамы больше нет. Царствие небесное. Но жизнь продолжается. Квартира двухкомнатная. Хрущёвка, конечно, первый этаж, ремонт... ну, сама видишь. Но это актив.
Слово «актив» прозвучало в кухне так же неуместно, как и сам Олег.
— Актив, — эхом повторила Тамара.
— Именно. Завещания мама не оставила. Я проверял, у нотариуса узнавал. Значит, вступаем по закону. Нас двое. Тебе половина, мне половина. Всё честно.
Тамара разжала пальцы. Полотенце упало на колени.
— Половина? — она подняла на него глаза. Глаза у неё были выцветшие, окружённые сеткой морщин, которых десять лет назад ещё не было. — Олежек, ты серьёзно?
— А что не так? — он искренне удивился, даже брови приподнял. — Статья 1141 Гражданского кодекса. Наследники первой очереди. Мы с тобой в равных правах. Я же не прошу лишнего. Не претендую на мамины украшения там, золото старое, если есть. Мебель, посуда — это всё тебе. Я только про метры.
Тамара почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком. Не слёзы, нет. Слёзы она выплакала ещё три года назад, когда мама перестала её узнавать и впервые назвала «женщиной». Это была злость. Глухая, тяжёлая.
— Метры, значит... — она встала, подошла к плите, щёлкнула чайником, хотя он был пустой. Просто нужно было что-то делать руками. — А ты помнишь, Олег, когда ты последний раз тут был? До похорон?
— Ну, начина-а-ается, — протянул брат, откидываясь на спинку стула. Стул жалобно скрипнул. — Том, давай без драматизма. Я был на юбилее два года назад. И звонил регулярно.
— На юбилее ты был три часа. Поел, подарил маме плед, который ей уже не нужен был, потому что она не понимала, что это, и уехал. А звонил... Да, раз в месяц. «Мам, привет, как здоровье? Ну держись». Очень помогало. Особенно когда она ночью кричала от боли, а я не знала, куда бежать.
— Я деньги присылал! — Олег повысил голос, и в нём прорезались нотки раздражения. — Каждый месяц. Пятнадцать тысяч! Как часы! У меня, между прочим, ипотека, двое детей, и Марине машину поменяли, кредиты... Я отрывал от семьи, чтобы вам помогать.
Тамара резко повернулась.
— Пятнадцать тысяч? Ты знаешь, сколько стоит упаковка памперсов для взрослых? Хороших, чтобы кожа не гнила? Две тысячи. А их надо три пачки в неделю. А пелёнки? А мази от пролежней? Тюбик — шестьсот рублей, улетает за три дня. А лекарства? Ты видел цены в аптеке? Твои пятнадцать тысяч заканчивались пятого числа каждого месяца!
Олег поморщился, словно от зубной боли.
— Тамара, я всё понимаю. Тебе было тяжело. Ты герой, памятник тебе надо поставить. Но мы сейчас не об этом. Мы о юридическом факте. Мама умерла. Квартира осталась. Я — наследник. Ты — наследница.
Он постучал пальцем по столу, чеканя каждое слово:
— По. За. Ко. Ну.
Вечер опустился на город серым, липким туманом. Фонарь под окном мигал, бросая в кухню нервные тени.
Олег уехал в гостиницу — сказал, что здесь спать не может, «атмосфера давит», да и диван в зале продавлен до пружин. Тамара осталась одна.
Она ходила по квартире, касаясь вещей. Вот мамин халат на спинке стула. Пахнет лекарствами и старостью. Вот коробка с таблетками на тумбочке. Блистеры, начатые и полные, дорогие и копеечные. Целое состояние.
Десять лет.
Всё началось, когда маму хватил удар. Не насмерть, но ноги отказали, и голова помутилась. Тамаре тогда было сорок четыре. У неё был Валера. Хороший мужик, водитель, с руками. Собирались расписаться.
Валера продержался два месяца.
— Том, я не могу, — сказал он, стоя в прихожей и пряча глаза. — Пахнет тут... И ты... ты всё время дёрганая, только о подгузниках и говоришь. Я живой человек, мне женщина нужна, а не сиделка при живом теле. Прости.
И ушёл. Тамара тогда даже не плакала — некогда было, маму надо было мыть.
Потом пришлось уйти с работы. Главбух не может отпрашиваться три раза в день, чтобы покормить лежачую мать с ложечки. Перебивалась отчётами на дому, копейки, но хоть что-то. Плюс мамина пенсия.
Жили впритык. Ели пустые макароны, курицу видели по праздникам. Себе Тамара не покупала ничего уже лет пять. Донашивала старые джинсы, куртки штопала.
А Олег... Олег в Москве. Успешный. Раз в год прилетал, привозил торт «Киевский», сидел час, морщился от запаха и улетал в свою красивую жизнь.
— Я же не могу всё бросить, Тома, — говорил он по телефону. — У меня карьера. Перспективы. А ты всё равно там, при ней. Ты же женщина, тебе сподручнее.
И вот теперь — «по закону».
Тамара села на мамину кровать. Матрас был специальный, противопролежневый, тихо гудел компрессором. Она забыла его выключить.
Щёлкнула тумблером. Тишина стала абсолютной.
— По закону, — прошептала Тамара в темноту. — А по совести?
Но совесть к делу не пришьёшь. В суде совесть документом не является.
На следующий день Олег пришёл с риелтором. Девица лет тридцати, шустрая, с хищным маникюром и цепким взглядом, сразу начала мерить шагами комнаты, тыкать лазерной рулеткой в стены.
— Ну что, — сказала она, брезгливо обходя потёртый ковёр. — Первый этаж, запахи... сами понимаете, бабушкин вариант. Трубы менять, проводку менять. Тут вложений больше, чем сама квартира стоит. Но район неплохой, транспорт рядом. За четыре восемьсот можно выставить. Если повезёт.
— Четыре восемьсот, — кивнул Олег, что-то прикидывая в уме. — Значит, по два четыреста на брата.
Он повернулся к Тамаре. Та стояла у окна, скрестив руки на груди, словно защищаясь от их деловитости.
— Том, смотри. Варианта два. Первый: ты выкупаешь мою долю. Отдаёшь мне два миллиона четыреста тысяч, и квартира твоя. Делай что хочешь. Второй: продаём всё целиком, делим деньги и разбегаемся.
Тамара усмехнулась. Горько, криво.
— Два четыреста? Олег, ты смеёшься? У меня на карте три тысячи рублей осталось. От похорон. Ты же видел, сколько всё стоит. Гроб, место, отпевание...
— Ну, я же дал пятьдесят тысяч на похороны! — возмутился Олег.
— Пятьдесят! А всё обошлось в сто двадцать! Я занимала у соседки, у тёть Клавы. Мне отдавать нечем.
— Это детали, — отмахнулся брат. — Так что? Выкупаешь?
— Чем? Почкой?
— Кредит возьми. Сейчас дают. Под залог той же доли.
Тамара посмотрела на него как на сумасшедшего.
— Мне пятьдесят четыре года, Олег. Я официально безработная десять лет. У меня стажа нет за последние годы. Какой банк мне даст два с половиной миллиона?
— Ну, не знаю... — Олег почесал переносицу. — Попробуй. Вдруг дадут. Ты же бухгалтер, знаешь ходы-выходы.
— Я была бухгалтером. В прошлой жизни.
— Тогда второй вариант. Продаём.
Тамара обвела взглядом комнату. Здесь прошла вся её жизнь. Здесь она выросла, здесь плакала в подушку, когда ушёл Валера, здесь держала маму за руку, когда та делала последний вздох. Это была её нора. Её крепость.
— И куда я пойду? — тихо спросила она. — На улицу?
— Почему на улицу? — удивилась риелторша, влезая в разговор. — На два четыреста можно взять отличную комнату в коммуналке. Или студию в строящемся доме на окраине. Правда, ждать сдачи года два, но зато своё. Или в область посмотрите. Километров за пятьдесят от города можно и однушку найти в пятиэтажке.
— В область? — Тамара почувствовала, как холодеют руки. — У меня тут вся жизнь. Поликлиника, знакомые... Я здесь родилась!
— Тамар, ну хватит капризничать, — Олег начал терять терпение. Он посмотрел на часы. — У меня самолёт вечером. Мне нужно решение. Я не могу мотаться сюда каждый месяц. Марине шубу обещал, мы ремонт на даче затеяли, деньги нужны. Это и моё наследство тоже! Отец эту квартиру получал и на меня тоже, между прочим!
— Отец умер двадцать лет назад! — крикнула Тамара. — А маму кто тянул? Я одна! Ты хоть раз ей памперс поменял? Ты хоть раз видел, как она...
— Не начинай! — перебил Олег жёстко. Лицо его пошло красными пятнами. — Я помогал деньгами. Если бы не я, вы бы с голоду пропали. Я свой долг выполнил. Теперь я хочу своё. По закону.
Он вытащил из папки предварительный договор.
— Подписывай согласие на продажу. Или я через суд добьюсь. Принудительный раздел. Потеряем время и деньги на юристов, но я своего добьюсь. Ты меня знаешь.
Тамара смотрела на брата. И видела чужого человека. Расчётливого, холодного, уверенного в своей правоте.
— Хорошо, — сказала она. Голос был чужой, деревянный. — Продаём.
Следующие два месяца превратились в ад.
Квартиру готовили к продаже. Олег улетел, оставив доверенность на риелтора, а Тамаре пришлось разгребать завалы.
«Бабушкин вариант» надо было освободить. Тамара таскала мешки с мусором на помойку. Старые вещи, лекарства, постельное бельё, которое уже не отстирывалось.
Соседка, тётя Клава, помогала. Таскала узлы, охала.
— Ирод он, братец твой, — шептала она на лестничной клетке, чтобы не сглазить. — Ирод и есть. Ты ж на себе крест поставила ради матери, а он... Хоть бы долю тебе оставил, богатей московский. У них там в Москве денег куры не клюют, а он у сестры последнее отбирает.
— Он по закону, тёть Клав, — отвечала Тамара, вытирая пот со лба. — Не придерёшься.
Покупатели ходили табунами. Морщили носы.
— Ой, тут запах такой... специфический.
— Полы менять полностью.
— А скидку сделаете на вывоз хлама?
Тамара молча кивала. Ей было уже всё равно. Она чувствовала себя вещью, которую тоже выставили на продажу вместе с этой квартирой, но никто не хотел её брать.
Олег звонил пару раз.
— Ну как там? Есть клиент? Давай не тяни, снижай цену, если что. Мне деньги нужны к лету, мы в Турцию путёвки брать хотим.
— Снижаем, Олег. Снижаем.
Продали за четыре шестьсот. Сторговались. Покупатели — молодая пара, глаза горят, руками машут: «Тут стену снесём, тут барную стойку поставим!».
Им было плевать, что здесь кто-то умирал десять лет. Им нужна была барная стойка.
День сделки. Банковская ячейка. Нотариус бубнит что-то про дееспособность и добровольное согласие.
Тамара подписала всё, не глядя. Буквы расплывались перед глазами.
Деньги разделили. Два миллиона триста тысяч. Комиссию риелтора тоже пополам вычли.
— Ну вот, — Олег, специально прилетевший на сделку, сиял. Он пересчитывал пачки денег, ловко орудуя пальцами. — Видишь, Том? Всё цивилизованно. Без судов, без грязи. Ты сейчас себе присмотришь что-нибудь уютное. Для одной тебе много не надо. Зато никому ничего не должна.
Он сунул конверт с деньгами во внутренний карман пиджака.
— Я, кстати, тороплюсь. В аэропорт сразу. Ты как, сама доберёшься?
— Сама, — сказала Тамара.
— Ну, давай. Не поминай лихом.
Он чмокнул её в щёку. От него пахло дорогим парфюмом и кожей.
— Если что — звони. Но денег больше не проси, сама понимаешь, сейчас траты будут...
Он ушёл. Лёгкой, пружинистой походкой человека, у которого всё хорошо.
Тамара вышла из банка. В сумке лежал кирпич из купюр. Два миллиона триста. Цена десяти лет жизни.
Она поехала смотреть комнату.
Риелторша нашла вариант в старом фонде, в центре, но в таком разрушенном состоянии, что плакать хотелось. Бывшее общежитие коридорного типа. Длинный коридор, крашенный синей краской, двери, двери...
— Вот, — риелтор открыла одну.
Комната восемнадцать метров. Потолки высокие, лепнина даже есть, правда, половина отвалилась. Окно огромное, но рама сгнила. На полу паркет, который видел ещё царя Гороха.
— Соседи тихие, — щебетала девица. — Слева бабушка божий одуванчик, справа студент. Кухня общая, но большая. Два миллиона двести. Ещё и на косметический ремонт останется. Берёте?
Тамара подошла к окну. Вид во двор-колодец. Серые стены, мусорные баки.
— Беру, — сказала она. — Больше некуда.
Переезд был похож на бегство.
Вещей оказалось немного. Большую часть мебели пришлось оставить или выбросить — в одну комнату всё не влезало. Тамара забрала только самое дорогое: мамин фотоальбом, коробку с документами, пару узлов с одеждой и чайный сервиз «Мадонна», который мама берегла всю жизнь и пила из него только по великим праздникам.
Грузчики, хмурые мужики с перегаром, занесли всё это в новую «квартиру», свалили посреди комнаты и ушли.
Тамара осталась одна.
Стены здесь были чужие. Они давили. Слышимость была такая, что она знала, о чём говорят соседи за стеной. Студент слушал какой-то «бум-бум-бум», от которого вибрировал пол. Бабушка слева кашляла так, будто выплёвывала лёгкие.
Тамара села на неразобранную коробку.
Вот и всё. Жизнь закончилась. В пятьдесят четыре года она оказалась в коммуналке, без работы и без семьи.
Она достала из сумки мамину фотографию в рамке. Мама там молодая, смеётся, ветер треплет волосы. Рядом стоят они — маленькая Тамара с бантом и карапуз Олег в панамке.
— Ну что, мама, — сказала Тамара фотографии. — Вот так мы тебя и поделили. Пополам.
На подоконнике стояла мамина любимая чашка с отбитым краем. Тамара налила туда воды из пластиковой бутылки. Горло пересохло.
В кармане завибрировал телефон.
Она вздрогнула. Достала трубку. На экране светилось: «Олежек».
Сердце пропустило удар. Может, он передумал? Может, совесть заела? Может, хочет сказать: «Том, прости, я погорячился, давай я тебе помогу, добавлю денег, купим тебе нормальную однушку»?
Дрожащим пальцем она провела по экрану.
— Алло?
— Тамар, привет! — голос брата был бодрым, весёлым. На заднем плане слышался шум аэропорта, объявления рейсов. — Ты как там? Устроилась?
— Устроилась, — сказала Тамара, глядя на облупленную стену.
— Нормально всё? Вариант подошёл?
— Да. Комната. Большая. Потолки высокие.
— Ну вот и отлично! — обрадовался Олег. — Я же говорил, всё решится. Главное — не паниковать. Слушай, я чего звоню... Я тут документы перебирал, мы когда шкаф разбирали, я там нашёл папку старую с фотографиями армейскими отца. Ты её не видела? В синей обложке?
Тамара закрыла глаза.
— Видела. Она в коробке. Я забрала.
— Фух, слава богу! А то я думал, выкинули. Слушай, сбереги её, ладно? Там память. Я как-нибудь приеду, заберу. Или почтой вышлешь.
— Хорошо. Сберегу.
— Ну ладно, давай. Марине привет передавай... ой, тьфу, это я Марине звоню сейчас. Тебе привет от неё! Мы сейчас в дьюти-фри, выбираем духи. Ладно, целую! Ты не обижайся, если что. Жизнь такая штука... Сама понимаешь. Всё честно.
— Честно, — эхом повторила Тамара.
— Ну, бывай!
Гудки. Короткие, частые. Ту-ту-ту.
Тамара медленно опустила руку с телефоном.
Он не спросил, есть ли у неё деньги на еду. Не спросил, как она будет жить с соседями. Ему нужны были армейские фотки отца. Память.
«Всё честно».
Она посмотрела на сервиз «Мадонна». Шесть чашек, шесть блюдец. Перламутр играет на свету. Красиво.
Внезапно ярость, острая, как нож, пронзила её.
Тамара схватила одну из чашек. И со всего размаху швырнула её в стену.
Звон разбитого фарфора прозвучал как выстрел. Осколки брызнули во все стороны.
— Честно?! — закричала она, хватая вторую чашку. — Честно?!
Вторая разлетелась в пыль.
— За десять лет?! За то, что я спину надорвала?! За то, что я своей жизни не видела?!
Сахарница полетела в дверь.
— По закону?!
Молочник ударился об пол и раскололся надвое.
За стеной перестал греметь студент. Бабушка перестала кашлять. В коммуналке наступила тишина.
Тамара стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Под ногами хрустел перламутровый фарфор. Единственная ценность, которая у неё была.
Сил больше не было. Ярость ушла так же внезапно, как и пришла, оставив после себя чёрную, выжженную пустоту.
Она медленно опустилась на пол, прямо на осколки. Ей было всё равно.
Подняла с пола черепок с нарисованной пастушкой. Провела пальцем по острому краю. Порезалась. Выступила капля крови, яркая, живая.
— Всё честно, мамочка, — прошептала она, и слёзы наконец хлынули. Не те, скупые, старческие, а настоящие, горячие, детские. — Всё по закону.
Она плакала, сидя на полу в чужой комнате, в чужом доме, в чужой жизни. А где-то в небе летел самолёт, унося её брата в его правильную, законную, счастливую жизнь, где духи из дьюти-фри, новая машина для жены и чистая совесть.
Он ведь ничего не украл. Он просто взял своё.
И от этого было больнее всего. Потому что от вора можно защититься замком. От бандита — полицией.
А от такой честности защиты нет.