Звонок в дверь резанул тишину — ту самую, трёхмесячную, к которой Нина только начала привыкать. Раньше ведь как? То кашель за стенкой, то «Ниночка, водички», то скрип кровати, то тяжёлое дыхание, к которому прислушиваешься даже во сне. Семь лет так жила. Семь лет — как один бесконечный день сурка, только сурок этот с каждым годом слабел и требовал всё больше сил.
А теперь — тишина. И гости.
— Иду! — крикнула Нина, поправляя перед зеркалом волосы. Седины прибавилось за эти годы. Парикмахерша Люся всё уговаривала: «Давай в баклажан тебя покрашу, живенько будет», но Нина только рукой махала. Какой там баклажан, когда каждая копейка на счету.
На пороге стоял Сергей. Брат. Родной, единственный. И жена его, Лариса. В норковой шубке, хотя на улице плюс пять, но статус есть статус.
— Привет, сестрёнка, — Сергей шагнул через порог. Пахнуло дорогим парфюмом и холодом с улицы. — Ну, принимай гостей.
Нина посторонилась, пропуская их в прихожую. Квартира у родителей всегда была хорошая — сталинка, потолки высокие, коридор такой, что хоть на велосипеде катайся. Мама всегда гордилась: «Это нам от деда досталось, беречь надо». Вот Нина и берегла.
— Ох, Ниночка, как у вас тут... — Лариса сморщила носик, оглядывая вешалку с маминым старым пальто, которое Нина всё никак не решалась выкинуть. — Запах ещё не выветрился. Надо бы клининг вызвать, всё с хлоркой промыть.
— Здравствуй, Лариса, — ровно сказала Нина. — Проходите на кухню, чайник горячий.
Сергей разувался, кряхтя. Пополнел он за последние годы, раздался. Работа в администрации — это вам не мешки ворочать, там сидеть надо основательно.
— Ты, Нинка, не обижайся на Ларису, — шепнул он, пока жена по-хозяйски проходила в ванную мыть руки. — Она у меня чистюля, сама знаешь.
— Знаю, — кивнула Нина. — Всё я знаю, Серёжа.
На кухне было уютно. Старый гарнитур, ещё чехословацкий, но крепкий, скатерть в клеточку, герань на подоконнике. Мама эту герань любила до безумия, разговаривала с ней. Нина теперь тоже по привычке бурчала цветам что-то про цены в магазинах и погоду.
Лариса вошла, огляделась, села на любимый мамин табурет у окна.
— Ну что, помянем маму? — Сергей достал из пакета бутылку коньяка. — Хороший, армянский. Мне партнёры подарили.
— Я не буду, Серёж, давление, — отказалась Нина. — Чай налью. С мятой.
— А я, пожалуй, глоточек за упокой души Марии Игнатьевны пригублю, — вздохнула Лариса. — Святая женщина была, царствие небесное. Жалко, мы так редко виделись. Всё дела, дела... У Сергея командировки, у меня дети, кружки эти бесконечные, школа...
Нина молча поставила чашки. «Редко виделись» — это мягко сказано. Раз в год на два дня — вот и вся любовь. А когда маму парализовало первый раз, Сергей позвонил и сказал: «Нинок, ты там держись, ты же у нас сильная, а я деньгами помогу, чем смогу. Сам понимаешь, у меня кредит за квартиру старшему, да машину менять надо». И присылал. По пять тысяч в месяц. На памперсы хватало ровно на неделю.
— Дело у нас к тебе, Нина, — Сергей, выпив и крякнув, сразу перешёл к главному. Видно было, что он этот разговор репетировал. Может, в машине, пока ехали, а может, и дома, под чутким руководством Ларисы. — Неприятный разговор, но нужный. Пора наследство оформлять. Полгода скоро, надо решать.
Нина села напротив. Спина прямая, руки на коленях. Она знала, что этот день придёт.
— Решать так решать. Завещания мама не оставила, — тихо сказала она.
— Вот именно! — подхватила Лариса, словно ждала этой фразы. — Не оставила. Значит, всё по закону. Пополам.
Сергей достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги. Развернул, разгладил ладонью по клеёнке.
— Смотри, Нина. Я тут всё прикинул, посчитал. Рыночная стоимость. Мы же родные люди, нам оценщики эти не нужны, сами разберёмся.
Он подвинул листок к сестре. Там столбиком были выписаны цифры. Почерк у Сергея был красивый, размашистый. Начальственный.
— Квартира эта, трёшка наша, в центре почти. Девять миллионов сейчас стоит, не меньше. Ремонт, конечно, бабушкин, но стены, метраж — это денег стоит.
— Девять, — эхом повторила Нина.
— Дача, — палец брата скользнул ниже. — Участок шесть соток, домик щитовой, ну, банька там старая... Два миллиона. Максимум. Итого всё наследство — одиннадцать миллионов.
— Ну? — Нина подняла глаза на брата.
— Делим пополам, — Сергей сделал паузу, словно давая сестре осознать всю грандиозность момента. — Каждому по пять с половиной миллионов. Правильно?
— Математически — да.
— Вот! — Сергей оживился. — А теперь давай по-житейски, по-человечески. У тебя, Нина, семьи нет. Детей нет. Ты одна. Зачем тебе одной три комнаты? Аукать там? Коммуналку бешеную платить?
Лариса закивала так активно, что серьги в ушах звякнули:
— Ниночка, ты пойми, мы же о тебе заботимся. Тебе тяжело будет такую махину содержать. А у нас — мальчишки растут. Старшему уже жениться скоро, младшему поступать. Им пространство нужно, старт в жизни.
— И что вы предлагаете? — голос у Нины был ровный, без эмоций. Это их и сбивало с толку. Ждали, небось, слёз, причитаний или сразу скандала. А тут — стена.
— Я предлагаю вариант, который всех устроит, — Сергей накрыл ладонью листок. — Я забираю квартиру. Тебе отходит дача. Это два миллиона. И я тебе сверху доплачиваю... — он сделал театральную паузу, — полтора миллиона рублей. Живыми деньгами. Сразу.
Нина молчала. В голове крутились цифры. Квартира — девять. Дача — два. Он хочет забрать девять, отдать ей два и добавить полтора. Итого у неё — три с половиной. У него — квартира за девять минус полтора отданных... Семь с половиной миллионов чистого навара.
— Серёжа, — Нина посмотрела ему прямо в глаза. — Ты предлагаешь мне за мою долю в квартире полтора миллиона и дачу?
— Ну почему только полтора? — возмутилась Лариса. — Дача же тоже денег стоит! Хорошая дача, воздух, природа. Ты же любишь там ковыряться. Цветочки, огурчики. Тебе на пенсии там вообще рай будет. А квартиру мы детям отдадим. Ну не чужие же они тебе, племянники родные!
— Подождите, — Нина аккуратно отодвинула чашку. — По закону мне полагается половина всего. То есть пять с половиной миллионов. Вы предлагаете мне имуществом и деньгами в сумме три с половиной миллиона. Где ещё два миллиона, Серёжа?
Брат поморщился, как от зубной боли.
— Нина, ну что ты начинаешь мелочиться? Какие два миллиона? Ты посчитай, сколько я денег присылал, пока мама болела! Я же помогал!
— Ты присылал пять тысяч в месяц, — тихо сказала Нина. — Лекарства стоили пятнадцать. Сиделка, когда мне нужно было хоть в магазин выйти или к врачу, — тысяча в час. Я свою работу бросила, Серёжа. Я семь лет стажа потеряла. Я жила на мамину пенсию и свои сбережения, которые кончились на второй год.
— Ну ты же жила здесь! — встряла Лариса, глаза её сузились. — Ты за квартиру не платила, продукты на мамину пенсию покупала. Ты жила на всём готовом! А Сергей свою семью тянул, и тебе ещё отстёгивал.
— Я выносила судна, Лариса, — Нина сказала это так просто, словно говорила о погоде. — Я мыла её три раза в день. Я переворачивала её каждые два часа, чтобы пролежней не было. Знаешь, сколько мама весила? Восемьдесят килограммов. А я — шестьдесят. У меня грыжа позвоночная, Серёжа знает.
— Ой, ну не надо давить на жалость! — Лариса махнула рукой с ухоженным маникюром. — Это твой дочерний долг был. Ты дочь, ты рядом была. А Сергей — мужчина, он добытчик. Он не мог сидеть и горшки выносить.
Сергей молчал, крутил в руках рюмку. Ему было неудобно, но жадность — чувство сильное, оно стыд перебарывает быстро.
— Нин, давай без обид. Ну реально, зачем тебе трёшка? Мы тебе однушку присмотрим хорошую, где-нибудь в спальном районе, тихом. Плюс дача. Плюс деньги останутся на ремонт. Заживёшь как королева! А квартиру продавать жалко, память всё-таки. Пусть лучше в семье останется, сыну моему.
— То есть память продавать жалко, но меня выселить в «спальный район» — это нормально? — усмехнулась Нина.
— Не выселить, а расселить! — поправил Сергей. — Это называется оптимизация жилищных условий.
Нина встала. Подошла к окну. Во дворе дети играли в мяч, кричали. Жизнь шла своим чередом. Никто не знал, что здесь, на третьем этаже, решается, кто кому роднее — брат сестре или деньги брату.
— Значит, дача стоит два миллиона? — спросила она, не оборачиваясь.
— Ну, примерно. Может, два двести, если повезёт, — буркнул Сергей. — Но там крышу чинить надо, забор покосился. Два — это красная цена.
— Хорошо, — Нина повернулась. Лицо её было спокойным, даже каким-то просветлённым. — Я сейчас.
Она вышла из кухни. Слышно было, как в комнате скрипнула дверца шкафа. Лариса тут же зашептала мужу:
— Видишь? Согласна она. Куда ей деваться-то. Психологически надавили, и всё. Главное сейчас — не продешевить, полтора миллиона ей многовато будет, можно было и миллионом обойтись, скажи, что кризис...
Нина вернулась с плотной папкой в руках. Положила её на стол, поверх Сергеева листка с расчётами.
— Вот что, дорогие родственники. Математика у вас интересная, но есть один нюанс.
Она открыла папку и достала документ с синей печатью.
— Ты, Серёжа, наверное, забыл. Или не знал никогда. Папа наш, царствие ему небесное, человек был дальновидный. Помнишь, как ты скандалил лет пятнадцать назад, что родители тебе мало на первый взнос за квартиру дали? Что они тебе «жизнь не обеспечили»?
Сергей нахмурился:
— Ну было. И что?
— А то. Папа тогда сильно обиделся на твои слова. И переписал дачу на меня.
— Как переписал? — Лариса даже рот приоткрыла.
— Дарственная, — Нина положила документ перед братом. — Договор дарения земельного участка и садового дома. Зарегистрировано в Росреестре. Собственник — я, Нина Викторовна. Единоличный.
В кухне повисла тишина. Густая, вязкая. Сергей взял бумагу, пробежал глазами, лицо его пошло красными пятнами.
— Это... это что за фокусы? Почему я не знал?
— А зачем тебе? Ты тогда сказал: «Ноги моей на этой гнилой даче не будет, я себе коттедж построю». Вот папа и решил — раз тебе не надо, а я там каждое лето с ними проводила, пусть моё будет.
— Это нечестно! — взвизгнула Лариса. — Это в обход семьи! Отец не имел права тайком от сына имущество разбазаривать! Это наследство!
— Нет, Лариса, — Нина села обратно на табурет. Теперь она чувствовала себя хозяйкой положения. — Это не наследство. Это моя собственность уже много лет. В наследственную массу это не входит.
Она аккуратно забрала документ у ошарашенного брата и убрала обратно в папку.
— Так что давайте пересчитаем вашу «честную» математику. Наследство у нас — только эта квартира. Стоимостью девять миллионов. Дачу мы вычеркиваем, она и так моя.
Сергей сидел, обхватив голову руками. Лариса часто дышала, глядя на мужа, как на предателя, который допустил такой прокол.
— Делим квартиру пополам, — продолжала Нина жёстким, учительским тоном. — Девять миллионов на двоих. Это по четыре с половиной миллиона каждому.
— Нин, подожди... — начал Сергей жалобно. — Ну как же так? Мы же рассчитывали...
— Ты хотел дать мне полтора миллиона и мою же собственную дачу, — перебила его Нина. — А себе забрать квартиру за девять. То есть ты хотел меня обмануть на три миллиона рублей, братик. Родную сестру, которая маму на руках носила до последнего вздоха.
— Мы не знали про дарственную! — выпалила Лариса. — Если бы знали...
— Если бы знали, придумали бы другую схему? — усмехнулась Нина. — Квартиру будем продавать. Прямо сейчас звоню риелтору. Деньги — поровну. Никаких «тебе хватит однушки». Мне хватит того, что мне положено по закону.
— Но нам нужна квартира целиком! — почти закричал Сергей. — Я не могу сейчас вынуть четыре с половиной миллиона, чтобы твою долю выкупить! У меня нет таких денег!
— Значит, продаём чужим людям. Делим деньги. И ты покупаешь своим детям то, на что хватит твоей половины. Или кредит берёшь. Ты же мужчина, добытчик.
Продажа шла тяжело. Лариса приходила на просмотры, фыркала покупателям, говорила, что трубы гнилые, а соседи — алкоголики, пытаясь сбить цену, чтобы, может быть, всё-таки выкупить самим. Но Нина наняла опытного риелтора, женщину-кремень, которая быстро поставила жену брата на место.
— Либо вы не мешаете, либо мы продаём долю Нины Викторовны отдельно, и к вам подселяют соседей, которых вы себе не выбирали, — сказала она Ларисе один раз. Больше Лариса не выступала.
Квартиру продали за восемь восемьсот. Чуть скинули за срочность. Деньги поделили копейка в копейку через банковские ячейки.
В день сделки Сергей даже не посмотрел на сестру. Подписал документы, забрал свой конверт с деньгами и вышел из банка, громко хлопнув дверью. Лариса напоследок бросила:
— Богатая теперь, да? Ну-ну. Счастья тебе, в одиночестве твоём.
Нина ничего не ответила. Только плечами пожала.
Она купила себе хорошую двухкомнатную квартиру в соседнем районе. Не «спальник» на отшибе, а нормальный дом, с парком рядом. Сделала ремонт — светлый, современный. Выкинула, наконец, старое мамино пальто. Хотя плакала над ним полвечера. Но надо было жить дальше.
Май выдался тёплым. Нина приехала на дачу рано утром. Здесь всё было так же, как при папе. Старый домик скрипел приветливо, яблони набирали цвет.
Она переоделась в старый спортивный костюм, натянула галоши. Взяла лопату. Земля была мягкая, жирная, пахла сыростью и жизнью.
— Ну вот, мам, пап, — сказала она вслух, глядя на облака. — Всё устроилось.
Она сажала тюльпаны. Красные и жёлтые, как мама любила. «Махровые», — вспомнила она мамин голос.
Телефон в кармане куртки молчал. Сергей не звонил уже два месяца. Ни с днём рождения не поздравил, ни с новосельем. Для племянников тёти Нины теперь тоже, наверное, не существовало.
Нина разогнула спину, опёрлась на черенок лопаты. Болела поясница, ныли руки. Она была одна. Совсем одна на этих шести сотках, и в новой двухкомнатной квартире, и вообще в мире.
Но почему-то страшно не было.
Она посмотрела на свежевскопанную грядку. Ровные рядки. Порядок.
— Ничего, — сказала она сама себе. — Зато честно.
Где-то далеко лаяла собака. Соседи справа жарили шашлыки, пахло дымком и смехом. Нина поправила выбившуюся прядь волос. Спина у неё была прямая. Как у отца.
Она знала, что вечером заварит чай с мятой, сядет на веранде и будет слушать соловьёв. И никто не скажет ей, что она занимает слишком много места.
А брат... Может, позвонит когда-нибудь. А не позвонит — значит, такая у него любовь была. По прайсу.
Нина улыбнулась уголками губ, взяла лейку и пошла к бочке с водой. Тюльпаны надо полить. Весна нынче сухая.