Чёрный джип посреди разбитого двора сиял, как инопланетный корабль. Бабки на лавке свернули шеи. А тринадцатилетний Ромка влетел в кухню с такими горящими глазами, каких Вера не видела у него даже при виде новой шаурмы в ларьке за углом.
— Мам! Там папа! На джипе! Как танк!
Вера замерла с ножом над картошкой. Сердце ёкнуло — не от радости, а от тяжёлого предчувствия. Восемь лет Костя появлялся в их жизни по расписанию: раз в месяц, строго на два часа, с пакетом дешёвых сладостей и конвертом с «официальными» тремя тысячами рублей.
— На каком ещё джипе? — переспросила она, вытирая руки о застиранное полотенце. — У него же «Лада» была, убитая в хлам.
Вера подошла к окну. Действительно, посреди двора, заставленного ржавыми иномарками, сверкал огромный внедорожник. Из него вышел Костя. Тот самый Костя, который восемь лет назад делил с ней единственную сковородку и кричал, что она «меркантильная», когда Вера просила купить сыну зимние ботинки по размеру, а не на вырост.
Только теперь это был другой Костя. В хорошем пальто, постриженный не в «Экономке» за двести рублей, а явно у барбера. Он уверенно пикнул брелоком и направился к подъезду.
Звонок прозвучал требовательно. Не как обычно — робко, два коротких, а длинно, хозяйски.
— Здравствуй, Вера. — Костя заполнил собой весь крошечный коридор. Пахло от него дорого: кожей автомобильного салона и хорошим парфюмом, а не бензином и дешёвым табаком, как раньше.
— Привет. — Вера поправила халат. Ей вдруг стало стыдно за этот халат, за стоптанные тапки, за обои, которые они с мамой клеили ещё в позапрошлом году, но те уже начали отходить у косяка. — Ты чего без звонка? Алименты вроде перевёл.
— Я не из-за денег. — Он прошёл на кухню, не разуваясь. Осмотрелся. — М-да. Время идёт, а у вас тут стабильность. Всё тот же линолеум?
— Костя, ты зачем пришёл? — Вера почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. — Похвастаться машиной? Ромка уже оценил, в восторге.
— И машиной тоже. — Он сел на стул, который жалобно скрипнул под его весом. — Но я по делу. Где Рома?
— В комнате. Уроки делает.
— Зови. Разговор есть.
— Ко мне или к нему?
— К обоим. Но сначала с тобой. Сядь, Вер.
Вера села напротив. Между ними на столе стояла миска с недочищенной картошкой — вечный символ её жизни.
— Давай честно, — начал Костя, барабаня пальцами по клеёнке. — Ромке тринадцать. Пацан растёт. Ему условия нужны. А у вас тут что? Двушка на троих с больной тёщей? Ромка спит в зале на раскладном диване, ты — на кресле в той же комнате. Ни личного пространства, ни тишины.
— Не твоё дело, — огрызнулась Вера. — Ты восемь лет платил копейки, тебя всё устраивало.
— Я платил сколько мог! — голос Кости стал жёстче. — Ты же помнишь, я тогда только начинал. Магазинчик этот несчастный, аренду еле тянул. Сам питался быстрой лапшой, чтобы бизнес не закрыть.
— А мы с Ромкой макаронами по девять рублей давились! — перебила Вера. — Я на двух работах горбатилась, пока ты свой бизнес крутил. Где ты был, когда он ветрянкой болел? Когда я на зимнюю куртку кредит брала?
— Я работал! — рявкнул Костя, но тут же взял себя в руки. — Вер, не начинай. Кто старое помянет... Сейчас всё по-другому. У меня теперь сеть. Шесть магазинов. Обороты, люди. Квартиру купил — трёшку, в новостройке, в «Зелёном квартале». Ремонт закончил.
— Поздравляю. Нам-то что с того?
— А то. У меня теперь есть всё. И жена новая, кстати, Лена, она не против. Нормальная, адекватная. Не то что... — он осёкся. — Короче. Я хочу забрать Ромку к себе.
У Веры внутри всё оборвалось. Словно пол ушёл из-под ног, и она полетела в холодную, липкую бездну.
— В смысле — забрать? — прошептала она. — На выходные?
— Насовсем, Вера. Жить.
Тишина в кухне стала плотной, звенящей. Было слышно, как в коридоре тикают старые ходики и как у соседей сверху кто-то двигает мебель.
— Ты с ума сошёл? — тихо сказала Вера. — Он мой сын. Я его растила. Я ночей не спала. А ты... ты пришёл на всё готовенькое? Когда памперсы менять не надо, когда он уже человек?
— Я хочу, чтобы он жил нормально! — Костя наклонился вперёд. — Посмотри вокруг! Что ты ему дашь? Техникум через три года? Армию? Ты на море его когда возила?
— В позапрошлом году! В Анапу!
— В плацкарте? В комнату без кондиционера? — усмехнулся Костя. — А я в Турцию лечу через месяц. В пятизвёздочный отель. Хочу взять сына. У него там, в новой квартире, своя комната будет. Четырнадцать квадратов. Компьютер мощный я уже купил, стол нормальный, кресло игровое. Школа рядом — гимназия с английским уклоном. Договорился, его возьмут.
Вера молчала. Слова «гимназия», «комната», «компьютер» били по ней, как камни. Она вспомнила, как Ромка вчера просил новые кроссовки — старые «позор носить», — а она сказала: «Потерпи до зарплаты, сынок, я клеем подклею».
— Ты хочешь купить его? — спросила она с горечью.
— Я хочу дать ему старт. Ты мать, должна понимать. Любить — это не значит держать возле юбки в бедности. Любить — это хотеть лучшего для ребёнка.
— Я не в бедности! — выкрикнула Вера. — Мы нормально живём! Еда есть, одет, обут!
— Вера, не смеши. У тебя мама болеет, лекарства половину бюджета съедают. Сама в одном пальто пятый год ходишь. Я же вижу. Не отнимаю сына. Я предлагаю варианты. Он сможет к тебе приезжать, когда захочет. Выходные, каникулы. Но жить, учиться, развиваться он должен там, где есть ресурсы.
— А моё мнение тебя не волнует?
— Твоё мнение тут вторично. Главное — интересы ребёнка.
— Ты восемь лет назад говорил: «Потерпи, Вера, встанем на ноги». Я терпела. А потом ты нашёл эту... молодую. И выгнал нас практически.
— Я не выгонял! Ты сама ушла к маме. Сказала: «Не могу так больше жить».
— Потому что есть было нечего!
— Ну вот. А теперь есть. Много чего. И я хочу поделиться этим с сыном. Вера, у меня срок исковой давности по разделу имущества прошёл, ты в курсе? Три года. Прошло восемь. Формально я тебе ничего не должен. Квартира, машина, бизнес — это всё моё, нажитое после развода. Ты не имеешь на это прав. Но Ромка — мой наследник.
— Ты мне законом тычешь?
— Я тебе жизнью тычу. Не будь эгоисткой.
В этот момент дверь скрипнула. На пороге кухни стоял Рома. В растянутой футболке, в носках с дыркой на пальце.
— Пап, привет, — сказал он тихо.
Костя развернулся, и лицо его, только что жёсткое и деловое, расплылось в улыбке.
— Здорово, боец! Ну, иди сюда, дай краба!
Рома подошёл, неуклюже пожал отцу руку. Костя хлопнул его по плечу.
— Вымахал-то как! Скоро отца перерастёшь. Слышал, о чём говорили?
Рома опустил глаза. Покосился на мать. Вера сжалась в комок, молясь про себя: «Скажи, что не хочешь. Скажи, что останешься со мной. Пожалуйста».
— Пап... А там правда PlayStation пятая? — спросил Рома.
У Веры перехватило дыхание.
— И приставка, и руль, и педали, — кивнул Костя. — Велик скоростной куплю, какой выберешь. И комната, сын. Твоя личная территория. Никто не войдёт без стука. Даже я. Замок на двери поставим.
Рома поднял глаза на отца. В них было столько надежды, столько детского, чистого желания обладать всеми этими сокровищами, что Вере стало физически больно.
— Мам... — Рома повернулся к ней. — А может... попробуем?
Вера смотрела на сына. Видела его обкусанные ногти, виноватый, но горящий взгляд. Он не предавал её. Он просто был ребёнком. Тринадцать лет — возраст, когда хочется быть крутым, когда стыдно за старый телефон, когда хочется приводить друзей в свою комнату, а не в проходной зал, где пахнет бабушкиным корвалолом.
— Ты хочешь к папе? — спросила она мёртвым голосом.
— Ну... там школа хорошая, — пробормотал Рома, повторяя слова отца. — И секция борьбы рядом. Ты же сама говорила, что возить на борьбу тебе некогда и далеко.
Она говорила. Да, она говорила. Потому что работала до семи, а потом бежала в магазин за акционными продуктами.
— Ром, а как же я? — вырвалось у неё.
— Мам, ну я же буду приезжать! Это же в одном городе! Папа возить будет! — Рома сделал шаг к ней, но остановился, словно между ними уже выросла невидимая стена из денег, возможностей и кирпичей «Зелёного квартала».
Костя встал.
— Давай так, Вера. Без истерик. Пусть поживёт месяц. Не понравится — вернётся. Я же не в тюрьму его забираю. Пусть пацан мир увидит. Попробует другую жизнь.
— Другую, — эхом повторила Вера. — Сытую.
— Качественную, Вера. Качественную.
Сборы были короткими. У Ромы было так мало вещей, что они уместились в одну спортивную сумку и школьный рюкзак. Вера механически складывала его футболки, бельё, носки. Каждая вещь кричала о бедности: заштопанная, застиранная, купленная на распродаже.
«Надо было купить ему ту толстовку за три тысячи, — думала она. — Сэкономила. А Костя теперь купит ему десять таких».
Мама Веры, Надежда Петровна, сидела в своей комнате и не выходила. Она слышала разговор, но решила не вмешиваться. Или просто испугалась богатого бывшего зятя.
Рома суетился. Он был возбуждён, радостен, хотя и старался скрывать это перед матерью.
— Мам, ты не скучай. Я позвоню вечером! — он чмокнул её в щёку на пороге. — Учебники все взял.
— Зубную щётку не забудь, — машинально сказала Вера.
— Да купим мы там щётку, Вера, — махнул рукой Костя, подхватывая сумку. — Всё, бывай. Не поминай лихом. Денег тебе переведу завтра, на всякий случай. Купи себе что-нибудь.
— Подавись своими деньгами, — тихо сказала Вера, но так, чтобы Рома не услышал.
Дверь захлопнулась.
Вера подошла к окну. Отодвинула пыльную тюль.
Внизу Костя открыл багажник джипа, закинул туда сумку. Рома сел на переднее сиденье — место для взрослых. Дверь мягко, с дорогим звуком, закрылась. Джип плавно тронулся, развернулся в тесном дворе, мигнул красными габаритами и исчез за поворотом.
Вера осталась стоять.
В квартире стало тихо. Так тихо, как бывает только в доме, где что-то умерло.
Из комнаты вышла мама, шаркая тапками.
— Уехал? — спросила она.
— Уехал, мам.
— Ну и хорошо. Пусть поживёт по-человечески, — вздохнула Надежда Петровна. — А то что он тут видит? Бабку старую да мать замотанную. Парню отец нужен.
— Отец или кошелёк, мам?
— А это, Верка, сейчас одно и то же. Мужчина должен обеспечивать. Костя, вишь, поднялся. Молодец мужик. А ты... эх.
Мама махнула рукой и пошла на кухню ставить чайник.
Вера опустилась на табуретку в прихожей. Она смотрела на пустую вешалку, где ещё пять минут назад висела куртка сына.
Восемь лет. Восемь лет она тянула эту лямку. Экономила на себе, на еде, на мелочах. Варила супы из куриных спинок. Штопала, клеила, перешивала. Учила его быть честным, добрым, не жадным.
А пришёл Костя, помахал ключами от джипа, пообещал приставку — и всё. Всё её воспитание, вся её любовь, все её жертвы оказались на одной чаше весов, а PlayStation и отдельная комната — на другой. И комната перевесила.
Прошла неделя.
Рома звонил каждый вечер. Голос у него был бодрый, весёлый.
— Мам, прикинь, у меня стул такой... геймерский! Спина вообще не устаёт! — тараторил он в трубку. — А Лена, папина жена, она нормальная. Блины вчера пекла. С мясом. Вкусно.
— С мясом... — повторяла Вера. — Хорошо, что вкусно.
— А в школу меня приняли! Там бассейн есть, мам! Прямо в школе!
— Ты шапку надеваешь?
— Мам, ну какая шапка, на машине же! Папа возит прямо к крыльцу.
Вера клала трубку и смотрела в стену. Ревность жгла её изнутри. Ей хотелось, чтобы ему там было плохо. Чтобы Лена оказалась злой мачехой. Чтобы Костя наорал на него. Чтобы Рома позвонил и плакал: «Мама, забери меня, я хочу домой, к тебе, в нашу двушку!»
Но ему было хорошо.
В субботу Вера пошла в магазин. Долго стояла у витрины с тортами. Выбирала. Взяла «Прагу» — Ромкин любимый. Дорогой, семьсот рублей. Но завтра сын обещал приехать.
Купила ещё килограмм хороших мандаринов. И сок.
Дома убралась. Вымыла полы, перестирала занавески. Зачем-то накрасилась с утра.
Рома приехал в полдень. Костя высадил его у подъезда и уехал, даже не поднялся.
Сын вошёл в квартиру, и Вере показалось, что он стал выше и шире в плечах. На нём была новая куртка — фирменная, яркая. И кроссовки те самые, о которых он мечтал.
— Привет, мам! — он обнял её, но как-то быстро, мимоходом.
— Привет, сынок. Проходи, мой руки. Я пельменей налепила, твоих любимых. И торт.
Они сидели на кухне. Рома ел пельмени, но без того жадного аппетита, как раньше.
— Ну, как там? — спросила Вера, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Нормально, — Рома прожевал. — Папа сказал, летом в языковой лагерь меня отправит. На Мальту. Представляешь?
— На Мальту... Далеко.
— Зато английский подтяну. Папа говорит, без языка сейчас никуда. Он сам учит, репетитор к нему ходит.
«Папа говорит», «папа сказал», «папа купил». Каждое слово — как пощёчина.
— А Лена как? Не обижает?
— Не, она прикольная. Помогла презентацию по географии сделать. У неё макбук, там удобно.
Вера вспомнила, как они с Ромой клеили эту презентацию на старом, тормозящем ноутбуке, как она нервничала, когда он зависал, как они ругались...
— Ром, — тихо спросила она. — Ты не хочешь вернуться?
Рома перестал жевать. Положил вилку. Посмотрел на неё своими ясными, честными глазами.
— Мам... Ты не обижайся. Я тебя люблю. Правда. Но... у папы там всё по-другому. Там... перспектив больше. Сама подумай. Здесь я в одной комнате с тобой толкаюсь, уроки на кухне делаю. А там у меня свой мир. Пацаны в классе зауважали, когда узнали, кто мой отец.
— А раньше не уважали?
— Ну... раньше я был просто Рома. А теперь... Мам, ты же понимаешь. Это жизнь.
Вера кивнула. Она понимала. Это жизнь. Материальная, циничная, но жизнь.
— Ешь торт, — сказала она. — «Прага».
— О, круто. Спасибо.
Он съел кусок, запил чаем. Посмотрел на часы — новые, электронные, на запястье.
— Мам, мне пора. Папа в три заедет, мы в кино собирались. На новый блокбастер. В VIP-зал.
— Хорошо. Иди.
Она проводила его до двери. Поправила новую куртку.
— Ты шапку всё-таки носи, — сказала она. — Ветер холодный.
— Да ладно, мам. Пока!
Он убежал вниз по лестнице, легко перепрыгивая через ступеньки. Счастливый. Сытый. Упакованный.
Вера вернулась на кухню. На столе стоял недоеденный торт. Семьсот рублей.
Она подошла к окну. Костин джип уже стоял внизу. Рома запрыгнул внутрь, хлопнул дверью. Машина тронулась.
Вера смотрела им вслед.
Она не плакала. Слёзы кончились ещё три года назад, когда коллекторы звонили по поводу кредита на стиральную машину. Сейчас была только пустота. Сухая, звонкая пустота.
Костя ведь никого не обманул. Не украл. Не предал. Он просто разбогател. Он просто стал успешным. А она — нет. Она осталась честной, гордой и бедной.
Но почему-то эта честность сейчас казалась ей самой бесполезной вещью на свете.
Сын выбрал не отца. Сын выбрал PlayStation, комнату и Мальту. И кто его осудит? Вера бы сама, наверное, выбрала Мальту, если бы ей было тринадцать.
В кухню зашла мама. Посмотрела на торт.
— О, «Прага»! Отрежь кусочек, Верка. С чайком попьём. Что добру пропадать?
Вера взяла нож. Разрезала шоколадную глазурь.
— Ешь, мама. Ешь.
— А ты чего не ешь?
— Не хочу. Сладкого не хочу.
Она села у окна и стала смотреть на серый, унылый двор, где на месте сияющего джипа снова была грязная лужа. И в этой луже отражалось такое же серое, тяжёлое небо.
Жизнь продолжалась. Просто теперь она стала ещё тише. И дешевле. На одного человека дешевле.
Вера достала телефон. Пришло уведомление от банка.
«Зачисление: 50 000 руб. Сообщение: Ромке на расходы и тебе на торт. Костя».
Она смотрела на экран. Пятьдесят тысяч. Две её зарплаты.
Палец завис над кнопкой «Вернуть перевод».
Гордость кричала: «Верни! Швырни ему в лицо!»
А здравый смысл, глядя на отклеившиеся обои и мамины старые тапки, шептал: «Дура, возьми. Купи маме лекарства. А себе сапоги. Зима близко».
Вера выключила экран. Деньги остались на счету.
Она встала, налила себе остывший чай и откусила большой кусок «Праги». Было сладко. Приторно, до тошноты сладко. Но она жевала и глотала.
Потому что надо было жить дальше. Хотя бы ради того, чтобы когда Рома вернётся — а он вернётся, она знала, жизнь длинная, — ей было в чём открыть ему дверь.
— Вкусно, — сказала мама, облизывая ложку. — Умели же раньше делать.
— Умели, — согласилась Вера. — Раньше всё умели. А теперь только покупать научились.
Она усмехнулась. Криво, одним уголком губ.
— Ничего, мам. Прорвёмся. У нас ещё полторта осталось. Пир горой.