Витька постучал пальцами по столу, оглядывая кухню родительской трёшки так, словно уже прикидывал, куда поставит свой кожаный диван.
— Ну что, Ольгуша, давай решать. Ситуация, сама видишь, патовая. Мать совсем плохая стала, ноги не ходят, давление скачет. Отец... ну, с отцом всё понятно. Он у нас элемент асоциальный, но родной.
Ольга сидела на краешке табуретки, сжимая в руках чашку с остывшим кофе. В родительской квартире всегда пахло одинаково: валерьянкой, старыми книгами и тем едким, сладковатым запахом, который появляется, когда в доме есть пьющий человек. Иван Петрович, их отец, сейчас храпел в дальней комнате, и этот храп сотрясал стены, как напоминание о главной проблеме.
— И что ты предлагаешь? — тихо спросила она.
Витька выпрямился, расправил плечи. Он всегда был таким — «решала». Старший брат, гордость семьи, начальник отдела продаж в строительной компании. У него была ипотека, двое детей-школьников и жена Лариса, которая при виде свёкра морщила нос так, будто унюхала дохлую крысу.
— Я всё обдумал, — веско сказал брат. — Маму мы забираем к себе. У Лариски график свободный, она присмотрит. Ей уход нужен, питание диетическое, спокойствие. А отца... Отца, Оль, придётся тебе взять.
Ольга поперхнулась воздухом.
— В смысле — мне? Вить, ты в своём уме? Я в двушке живу, работаю с восьми до шести. Куда я его возьму? Он же... он же буянит, когда выпьет!
— А кто сказал, что будет легко? — Витька картинно вздохнул. — Ты пойми, у нас дети. Им нельзя на такое смотреть, психику травмировать. А ты... ну, извини за прямоту, ты всё равно одна живёшь. Мужа нет, детей нет. Тебе проще. И потом, это же папа. Не сдавать же его в дом престарелых?
— Маму, значит, к вам, в комфорт, а мне — алкоголика с тридцатилетним стажем? — в голосе Ольги зазвенела обида. — Это, по-твоему, справедливо?
— Это рационально, — отрезал Витька. — Мамина пенсия плюс её доля в квартире — это как раз компенсация за уход. Ларисе придётся несладко, памперсы там, лекарства... А с отца что взять? Пенсия копеечная, пропивает половину. Так что ты, сестрёнка, ещё и в плюсе остаёшься по совести. Ты спасаешь семью от позора.
Ольга смотрела на брата и понимала: он всё уже решил. Мама, тихая, покорная Галина Андреевна, была удобным вариантом. С ней можно договориться, её пенсия — стабильный доход, а её доля в этой просторной сталинской трёшке... Ну конечно.
— А квартира? — спросила Ольга прямо.
— Квартиру потом продадим и поделим, — быстро, слишком быстро ответил Витька, отводя глаза. — Когда... ну, когда время придёт. Сейчас главное — родителей пристроить. Маме покой нужен, а здесь, с отцом, она сгорит за месяц. Ты же не хочешь смерти матери?
Этот запрещённый приём сработал безотказно. Ольга кивнула.
Переезд напоминал эвакуацию. Витька суетился, грузил мамины вещи — тюки с постельным бельём, коробки с посудой («Ларисе пригодится»), даже старый телевизор из кухни прихватил. Мама сидела в кресле, маленькая, потерянная, в накинутом на плечи пуховом платке, и беззвучно плакала.
— Галя, ты это... не поминай лихом, — буркнул Иван Петрович, выйдя из своей берлоги. Он был трезв, но помят и сер, руки дрожали. — Ты к сыну едешь, там хорошо.
— Ваня, ты хоть веди себя у Оленьки нормально, — всхлипнула мать. — Не обижай дочку.
— Да когда я кого обижал? — отец махнул рукой и пошёл искать свои ботинки.
Ольге досталось самое «ценное»: три мешка с отцовской одеждой, пахнущей табаком и старостью, ящик с инструментами, который он не позволил выбросить, и сам Иван Петрович, ворчащий и шаркающий ногами.
Первый месяц совместной жизни стал для Ольги адом в миниатюре. Её уютная, чистая квартирка, где каждая вазочка стояла на своём месте, превратилась в филиал вокзала. Отец курил на балконе, но дым всё равно тянуло в комнату. Он включал телевизор на такую громкость, что соседи начинали стучать по батареям уже в девять вечера.
Но самое страшное начиналось, когда он получал пенсию.
— Олька, дай сотню, душа горит! — требовал он с порога, едва держась на ногах.
— Пап, ты же обещал! — она пыталась не плакать, стоя в коридоре. — Ты же говорил, что завяжешь!
— Жизнь такая, дочка... Не учи отца! — он стучал кулаком по стене, и с вешалки падала её куртка.
Витька звонил редко. Разговор всегда был коротким:
— Привет, как вы там? Держишься? Молодец. Мама? Мама нормально. Спит много. Лариса с ней гулять не успевает, да и куда там гулять, погода дрянь. Слушай, тут такое дело... Мама решила дарственную на свою долю оформить на меня. Ну, чтобы потом с наследством не возиться, налогов меньше. Ты же не против? Всё равно потом всё по-честному распилим, я слово даю.
Ольга молчала, сжимая телефон.
— Оль? Ты там?
— Делайте, что хотите, — устало сказала она. — Лишь бы маме было хорошо.
Она не стала спорить. Сил не было. В тот вечер отец снова пришёл пьяным, перепутал дверь туалета с кладовкой, и Ольга полночи отмывала пол с хлоркой, глотая злые слёзы. «Ты же всё равно одна», — звучал в голове голос брата.
Через полгода мамы не стало. Ушла тихо, во сне, как и жила.
На похоронах Витька был сама скорбь. В чёрном костюме, с платочком, он принимал соболезнования и распоряжался поминками. Лариса стояла рядом, скорбно поджав губы, но Ольга заметила, как она деловито пересчитывает конверты с деньгами, которые совали родственники «на помощь».
Иван Петрович на похоронах был страшен. Он не пил три дня, его трясло, лицо было цвета пепла. Он стоял у гроба, глядя на жену, и что-то беззвучно шевелил губами. Ольга держала его под руку, боясь, что он упадёт прямо там.
— Ну вот, отмучилась наша голубушка, — вздохнул Витька, когда они уже сидели за поминальным столом в кафе. — Земля пухом.
После третьей рюмки он подошёл к Ольге.
— Слушай, тут такое дело... Ты насчёт квартиры не переживай. Мы с Ларисой решили туда переехать, а свою сдавать будем. Детям учиться надо, репетиторы, сама понимаешь. Тебе же папина доля всё равно отойдёт, когда... ну, потом. А пока пусть всё как есть остаётся.
— В смысле — переехать? — Ольга подняла на него глаза. — А моя доля?
— Оль, ну не начинай, а? — Витька поморщился. — У тебя есть где жить. А у нас семья, расходы. Мать на меня всё переписала, документы в порядке. Юридически я собственник двух третей. Ты что, судиться с родным братом будешь?
Она посмотрела на отца. Тот сидел, уставившись в тарелку с кутьёй, и, казалось, ничего не слышал.
— Не буду, — сказала Ольга. — Подавись ты этой квартирой, Витя.
Брат облегчённо выдохнул и хлопнул её по плечу:
— Вот и умница. Я знал, что ты всё поймёшь. Ты же у нас добрая.
Перемены начались через неделю после похорон.
Ольга вернулась с работы и замерла в прихожей. Тишина. Ни работающего телевизора, ни запаха перегара. В кухне сидел отец, чистый, бритый, в свежей рубашке, которую она купила ему ещё год назад на день рождения, но он ни разу не надевал.
На столе стоял чайник и тарелка с бутербродами. Криво нарезанными, с толстыми ломтями колбасы, но — бутербродами.
— Пап? — позвала она осторожно.
— Садись, Оля. Поужинаем, — голос у него был хриплый, но твёрдый.
Она села, всё ещё ожидая подвоха.
— Я это... — он покрутил в руках чашку. — Подумал тут. Галя ушла. Стыдно мне перед ней, Олька. Всю жизнь ей испоганил. Пил, гулял, нервы мотал. А она терпела. И ты терпишь.
Ольга молчала. Ком в горле мешал говорить.
— Не буду больше, — сказал он и посмотрел ей прямо в глаза. Взгляд был ясный, незнакомый. — Хватит. Пожил дураком, хоть помру человеком.
Она не поверила. Алкоголики всегда обещают. Но Иван Петрович не притронулся к бутылке ни на следующий день, ни через неделю. Его ломало страшно. Он не спал ночами, ходил по квартире, стонал, пил литрами воду. Ольга вызывала врачей на дом для капельниц, варила ему бульоны, сидела рядом, когда его трясло в ознобе.
— Потерпи, папка, потерпи, — шептала она, вытирая ему пот со лба.
— Ничего... я крепкий... я выдюжу... — хрипел он.
И он выдюжил.
Через месяц отец стал другим человеком. Он похудел, осунулся, но в движениях появилась какая-то забытая, мужская основательность. Он починил капающий кран на кухне, который Ольга собиралась менять полгода. Прибил полку в прихожей. Начал гулять в парке.
А однажды вечером он положил перед Ольгой на стол связку ключей.
— Завтра суббота. Поедем, дочка, в гараж.
— В какой гараж? — удивилась Ольга. — Тот, что в ГСК «Север»? Так Витька сказал, там один хлам, ржавчина и крысы. Он даже ключи не стал брать, сказал — снести проще.
Иван Петрович усмехнулся. Усмешка вышла кривой, но хитрой.
— Витька твой — простак, хоть и начальник. Он дальше своего носа не видит. Поехали.
Гаражный кооператив «Север» доживал последние дни — ходили слухи, что землю выкупил застройщик под торговый центр.
Отец долго возился с замком, который заржавел от времени. Наконец, ворота со скрежетом поддались. Ольга шагнула в темноту, пахнущую бензином и пылью, ожидая увидеть горы мусора.
Отец щёлкнул выключателем. Тусклая лампочка под потолком осветила пространство.
Гараж был забит, но не мусором. Вдоль стен стояли стеллажи, аккуратно уставленные коробками. А посередине, под брезентом, стояло что-то большое.
— Я, Оля, всю жизнь руки имел, — сказал отец, стягивая брезент. — Это я пил как сапожник, а руки помнили.
Под брезентом стояла «Волга». ГАЗ-21. Чёрная, лакированная, с хромированным оленем на капоте. Она сияла так, будто только что сошла с конвейера.
Ольга ахнула.
— Папа... Это откуда?
— Скупал по дешёвке развалюхи, восстанавливал по винтику, — отец с любовью провёл ладонью по крылу. — В девяностые начал, когда на заводе зарплату не платили. Думал — продам, денег заработаю. А потом жалко стало. Прятал от матери, боялся — пропью или заставит продать за копейки. А когда пить начал запойно, забыл про неё почти. Но, видишь, сохранил.
Он открыл багажник. Там лежали ещё какие-то свёртки.
— Тут запчасти. Оригинальные. Я их годами собирал. Сейчас на это спрос бешеный у коллекционеров. А гараж этот... Я слышал, компенсацию дают хорошую тем, кто добровольно съезжает. Место-то козырное.
В следующие два месяца Ольга узнала своего отца с новой стороны. Иван Петрович оказался жёстким переговорщиком. Он нашёл покупателя на «Волгу» через клуб ретро-автомобилей. Торговался до хрипоты, не уступая ни рубля.
«Волга» ушла за два с половиной миллиона. Запчасти потянули ещё на пятьсот тысяч. А за гараж, как оказалось, застройщик выплачивал не просто компенсацию, а выкупал участок по рыночной цене — там была какая-то юридическая особенность с собственностью, которую отец, в отличие от многих, оформил идеально ещё в девяностые.
Когда всё закончилось, на счету у Ольги лежало около пяти миллионов рублей.
— Это тебе, дочка, — просто сказал отец, когда они вышли из банка. — За то, что не бросила. За то, что за мной ухаживала и не попрекала. Купи себе машину нормальную, а то на маршрутках всё. Или квартиру с доплатой поменяй на большую. А я... мне много не надо. Мне бы угол свой и спокойствие.
— Пап, а как же Витя? — спросила Ольга. — Он же... он же обидится.
— Витя своё получил, — лицо отца стало жёстким, как камень. — Он мать забрал ради квартиры. А меня тебе кинул, как собаку шелудивую. Я всё слышал, Оля. Я хоть и пьяный был, но уши у меня работали. «Мебель». «Асоциальный элемент». Вот пусть теперь с мебелью и живёт.
Витька позвонил через неделю. Видимо, слухи дошли — мир тесен, особенно когда речь идёт о больших деньгах.
— Оль, привет! — голос брата сочился фальшивым радушием. — Как дела? Как папа? Слушай, тут такое дело... Мне знакомый сказал, вы гараж продали? И машину какую-то старую?
— Продали, — спокойно ответила Ольга. Она как раз жарила отцу котлеты, он полюбил домашнее, ел с аппетитом, нахваливал.
— Ну и отлично! — обрадовался Витька. — Сколько вышло? Тысяч двести хоть наскребли? А то у меня тут с ремонтом затык, рабочие цены подняли. Надо бы по-семейному поделиться. Всё-таки гараж отцовский, общее имущество.
— Около пяти миллионов, — сказала Ольга и положила котлету на сковородку. Шипение масла почти заглушило тишину в трубке.
— Сколько?! — голос брата сорвался. — Ты шутишь?
— Нет, Витя. Пять миллионов. «Волга», запчасти, выкуп земли.
— Слушай, ну это меняет дело! Оль, ну ты же понимаешь, это наследство фактически. Делить надо поровну. Пополам. Даже нет, мне, наверное, чуть больше полагается, я же похороны матери оплачивал...
— Похороны ты оплатил с маминой пенсии, которая у тебя на карте копилась полгода, — тихо напомнила Ольга.
— Ты что, деньги считаешь? — голос Витьки стал стальным. — Я брат твой! Мы семья! Ты не имеешь права присваивать! Я сейчас приеду, поговорим. Отцу трубку дай!
— Папа не хочет с тобой разговаривать.
— Что значит — не хочет? Он недееспособный алкоголик! Ты его обманула! Я в опеку заявлю!
— Он не пьёт, Витя. Уже три месяца. И документы все на него были оформлены. Он мне деньги подарил. Официально, через договор дарения. Налог я заплачу, не волнуйся.
В трубке послышались гудки. Ольга положила телефон на стол. Руки у неё тряслись.
Витька приехал через час. Ломился в дверь, орал на весь подъезд, что его обокрали. Иван Петрович вышел в коридор, опираясь на трость — ноги всё-таки побаливали к дождю.
— Уходи, Виктор, — сказал он спокойно, не открывая цепочку.
— Батя! Открой! Эта... она тебе мозги запудрила! — ревел Витька за дверью. — Это мои деньги! Я сын! Я маму досматривал!
— Ты маму в гроб загнал своим «досмотром», — голос отца был тихим, но страшным. — Я знаю, как она плакала по телефону, когда Лариса твоя на неё орала из-за крошек на полу. Я всё знаю. Уходи. Нет у тебя больше отца. И сестры нет. Есть только квартира, которой ты так хотел. Вот и живи в ней.
Витька попинал дверь ещё минут пять, потом стих. Слышно было, как он спускается по лестнице, громко ругаясь.
Вечером они сидели на кухне. Ольга купила торт «Наполеон», который отец любил в молодости. Чайник уютно шумел. На столе лежала пухлая папка с документами на новую квартиру — просторную двушку в соседнем квартале, которую Ольга присмотрела на днях. Её старую квартиру оценили в три с половиной миллиона, и с доплатой из папиного подарка получалось отлично: большая кухня и лоджия, где отец сможет курить, не мешая ей.
— Пап, а может, зря мы так? — спросила Ольга, гоняя ложечкой чаинку. — Всё-таки брат... Родная кровь.
Иван Петрович откусил кусок торта, зажмурился от удовольствия.
— Кровь, Оля, она разная бывает, — сказал он, прожевав. — Бывает родная, а бывает гнилая. Он свой выбор сделал, когда меня как ненужную вещь тебе под дверь подбросил. Думал — сдохну я быстро, и проблемы нет. А я, видишь, живучий.
Он посмотрел на дочь. В уголках его глаз собрались морщинки — не от пьяного прищура, а от какой-то горькой мудрости.
— Ты, дочка, не жалей. Справедливость — она такая штука... с зубами. Мы с тобой теперь устроены. Жильё есть, деньги есть. Я вот думаю, может, на дачу летом съездим? Купим участочек небольшой? Я бы помидоры посадил.
— Посадим, пап, — улыбнулась Ольга. — Обязательно посадим.
Она смотрела на отца и думала о том, что деньги — это, конечно, хорошо. И новая квартира — прекрасно. Но внутри, где-то под рёбрами, сидел холодный, липкий комок. Семьи больше не было. Был Витька, который теперь станет поливать их грязью на всех углах. Была память о маме, которая так и не увидела трезвого отца. И был папа — всё ещё сложный, ворчливый старик с расшатанным здоровьем, который теперь всецело её ответственность. До конца.
— Оль, а включи новости? — попросил отец. — Там про пенсии что-то говорили.
— Сейчас, пап.
Она взяла пульт. Жизнь продолжалась. Странная, кривая, но своя. И другой у неё не будет.
Витька в тот вечер напился. Сидел на кухне той самой маминой трёшки, смотрел на новые, дорогие обои, которые они с Ларисой поклеили неделю назад, и чувствовал себя так, будто его обманули на миллион. Хотя почему «будто»?
— Какие же... неблагодарные, — шептал он, наливая себе коньяк. — Родного человека... За какие-то железки...
Лариса ходила вокруг, поджимая губы:
— Я же говорила, надо было с отца тоже доверенность взять! А ты — «алкоголик, алкоголик, что с него взять»... Вот и взял. Теперь твоя сестрица-тихоня на иномарках разъезжать будет, а мы кредит за машину ещё три года платить должны!
— Замолчи! — рявкнул Витька.
Он опрокинул рюмку, но легче не стало. Впервые за много лет он подумал: а может, отец не такой уж и дурак был? Может, он специально притворялся овощем, чтобы посмотреть, кто есть кто?
Но эта мысль была слишком неприятной, и Витька её отогнал. Нет, им просто повезло. Дуракам всегда везёт.
А вот Ольге он этого не простит. Никогда.
— Ничего, — злорадно подумал он, наливая вторую. — Папаша её ещё достанет. Сорвётся, запьёт, квартиру спалит. Вот тогда она приползёт. А я не открою.
Он мстительно улыбнулся своему отражению в тёмном окне. Но отражение почему-то выглядело жалким и одиноким, несмотря на три комнаты в центре и евроремонт.