Дорога к болоту была старой, забытой, как дурной сон. Когда-то здесь возили торф, но потом люди перестали сюда ходить, перестали за гатью следить, она и прогнила. Теперь тут хозяйничали только кривые ивы да острая, как бритва, осока.
Парни тащили меня молча. Они не смотрели на меня, старались даже не касаться моей кожи лишний раз, будто я уже была мёртвой или заразной. Один держал за рукав рубахи, другой подталкивал в спину, когда я спотыкалась.
Я не вырывалась. Смысла не было. Вокруг — топь. Шаг влево — и ухнешь в трясину по горло, шаг вправо — запутаешься в корягах. Да и куда бежать? В деревню, где мою душу продали за свою спокойную жизнь?
Голоса вещей здесь звучали иначе. Если в деревне они ныли и жаловались на тяжёлую работу, то тут, на болоте, они шептали.
«Ложись... отдохни...» — булькала чёрная жижа под ногами.
«Здесь мягко... здесь тихо...» — шуршал сухой камыш.
Они звали меня сдаться. Уснуть и не проснуться.
Впереди показалась рига.
Это было страшное строение. Огромный сарай из потемневших от времени бревен, с провалившейся местами крышей, похожей на ребра скелета. Рига стояла на островке твёрдой земли, окруженная тухлой водой. Стены поросли зеленым мхом, дверь висела на одной петле, скрипя от малейшего дуновения ветра.
Здесь раньше сушили снопы. Теперь же здесь витал страх.
— Пришли, — буркнул один из парней, Степан, кажется. Да, точно Степан. Он отпустил мой рукав и вытер руку о штаны, словно испачкался.
Второй, рыжий Васька, достал из-за пазухи узелок.
— На вот, — сунул он мне в руки тряпицу. — Хлеба тут кусок. И сала немного. Тётка Марфа сунула. Чтоб, значит... не с пустыми руками.
Он отвёл глаза. Ему было стыдно. Я слышала, как его совесть скребётся внутри, словно мышь в пустом ларе: «Не по-людски это... грех... грех...» Но страх перед Лихом был громче совести.
— Лезь внутрь, Анютка, — сказал Степан, открывая дверь. Петли взвизгнули так, что у меня мурашки побежали по спине. — Сиди тихо. Оно придёт. Почует тебя и придёт. А мы... мы пойдём. Нам в деревню надо.
Я посмотрела на них в последний раз, хотела запомнить их лица не со злобой, а с... удивлением. Как же так? Мы же вместе хороводы водили, когда маленькими были. Степан мне дудочку вырезал из ивы, я теперь это ясно вспомнила. А Васька яблоками угощал. Куда это всё делось?
Я шагнула через высокий порог.
Внутри пахло пылью, гнилой соломой и мышиным помётом. Было темно, только сквозь щели в стенах и дыры в крыше пробивались тонкие лучи серого света, в которых плясали пылинки.
— Прости, Анютка, — буркнул Васька и захлопнул дверь.
Снаружи звякнул засов. Потом послышался стук — подпёрли чем-то тяжёлым. Шаги парней, чавкающие и быстрые, стали удаляться. Они бежали. Бежали прочь от своего преступления.
Я осталась одна.
Сначала просто стояла у двери, прижимая к груди узелок с хлебом — тот был ещё тёплым. Горькая подачка...
А потом ноги ослабели, и я сползла на земляной пол, на остатки старой соломы. Зарылась в неё, пытаясь согреться.
Тишина. Опять эта проклятая тишина.
Но здесь она была другой. Не мёртвой, как при появлении Лиха, а выжидающей. Рига слушала меня.
«Опять одна... опять бросили...» — проскрипела балка под потолком.
«Холодно будет ночью... холодно...» — вздохнул сквозняк в щелях.
Я закрыла глаза. Время тянулось, как густая патока. Я не знала, сколько прошло часов. Свет в щелях стал меняться — из серого превратился в синий, потом в фиолетовый. Вечер наступал.
Вместе с сумерками пришел холод. Он пробирался под рубаху, кусал пальцы. Я развязала узелок, отломила кусок хлеба. Жевать было трудно — во рту пересохло.
Вдруг голоса вещей смолкли. Разом. Будто кто-то задул свечу.
Я замерла, не донеся хлеб до рта. Сердце забилось в груди, как пойманная в силки птица.
Снаружи, за стенами риги, что-то изменилось. Воздух уплотнился, болото перестало булькать, ветер стих.
Пришло.
Я не слышала шагов, Лихо ведь не ходило, как люди. Оно приближалось, и само пространство прогибалось под его тяжестью.
Сначала потемнело у двери. Щели, сквозь которые пробивался закатный свет, вдруг почернели — кто-то огромный заслонил собой мир.
Потом я услышала звук. Не скрип, не стон, не дыхание. Тяжёлый, хриплый, влажный звук, словно огромные кузнечные меха кузнеца качали не воздух, а сырую мглу.
Засов снаружи медленно, с ужасающим скрежетом пополз в сторону. Дверь начала открываться. Медленно. Вершок за вершком.
В проём хлынул туман, а следом за ним, пригибаясь, вошло Оно.
Лихо.
Вблизи оно было ещё страшнее, чем с крыльца. Длинные руки свисали почти до земли. Пальцы — узловатые корни. Волосы — спутанная пакля, в которой застряли сухие листья и репьи.
Оно выпрямилось внутри риги, и его голова почти коснулась балок.
Единственный глаз открылся, разгоняя полумрак тусклым, гнилостным светом. И этот свет упал на меня.
Мне хотелось закрыть глаза, но не получилось, и я смотрела на Лихо, как мышь на кошку.
Лихо сделало шаг и повело носом — провалом на лице, обтянутом серой кожей. Втянуло воздух. Запах моего страха. Запах сиротства.
«Вкусно...» — пронеслась мысль Лиха у меня в голове.
Оно было голодным. Но не мяса оно хотело. Оно хотело доесть то, что начали люди — мою надежду, моё тепло, мою жизнь. А потом закусить душой.
Оно надвигалось на меня, медленно, неотвратимо. Я зажмурилась и прижала колени к подбородку, ожидая конца. Но вместо удара почувствовала запах.
Тот самый запах слёз и бесконечной усталости. Он был таким густым, что меня замутило.
И вдруг в этой тишине, в этом ужасе, я услышала что-то ещё. Очень тихое. Едва различимое. Стук.
Тук-тук. Тук-тук.
Это билось сердце Лиха.
Но билось не ровно, как у зверя перед прыжком. Ритм был сбивчивым. То и дело замирал, спотыкаясь, словно каждый удар давался с огромным трудом. Словно Лихо несло в себе тяжесть, которую невозможно вынести.
«Тяжело... как же тяжело...» — услышала я шепот.
Не от стен. Не от соломы. То шептало само Лихо.
Я открыла глаза. Чудовище склонилось надо мной. Его костлявая рука тянулась ко мне, но пальцы дрожали.
И тогда я поняла: не нужна ему моя душа. Не хочет оно меня убивать. Оно просто готовится сделать то, что должно. Но само желает совсем иного — хоть на немного сбросить груз, который носит с собой. На чуть-чуть отдать эту боль, чтобы хоть на миг вздохнуть свободно.
Страх вдруг отступил, сменившись странным, щемящим чувством. Оно было мне хорошо знакомо. Но я не знала, каково это, когда то же испытывают к тебе.
Жалость.
Дрожь ушла. Я посмотрела на дрожащую руку чудовища, заглянула в его глаз, полный мутной влаги. И протянула ему хлеб.