Я зашла в подъезд старой панельной пятиэтажки и поднялась на четвёртый этаж. Пахло краской и чем-то кислым. На лестничной площадке стояла детская коляска. Где-то за стеной играла музыка.
Вера Николаевна Климова жила здесь тридцать лет. Шила свадебные платья на дому. Мне её посоветовали три разные знакомые. Говорили, что у неё золотые руки. Что платья от Веры Николаевны получаются такими, будто с обложки журнала.
Я позвонила в дверь. Послышались медленные шаги. Потом щёлкнул замок.
– Да? – женщина открыла дверь не до конца, придерживая её рукой. Ей было ближе к шестидесяти. Лицо строгое, без улыбки. Волосы собраны в пучок на затылке.
– Здравствуйте, – я постаралась говорить спокойно. – Меня зовут Анна Сергеева. Мне посоветовали обратиться к вам. Я хочу заказать свадебное платье.
Она окинула меня взглядом с головы до ног. Взгляд был оценивающим, но не недружелюбным. Просто деловым. Потом молча кивнула и отступила, пропуская меня внутрь.
В квартире пахло накрахмаленной тканью и чем-то ещё. Я не сразу поняла, чем. Потом сообразила. Нитками. Старыми нитками и утюгом.
Прихожая была маленькой. Я сняла ботинки и прошла за Верой Николаевной в комнату. Это была мастерская. У окна стоял манекен, на нём висела недошитая юбка из белого шифона. На большом столе лежали катушки ниток, ножницы трёх размеров, линейки, мелки, лекала. В углу стояла швейная машинка. Старая, советская. Рядом на полке – новая электрическая. Но та, старая, выглядела более любимой. Потёртая, но ухоженная.
– Проходите, садитесь, – Вера Николаевна показала на кресло рядом с окном.
Я села. Мартовское солнце било в глаза. Я прищурилась.
Вера Николаевна устроилась напротив на стуле. Руки её лежали на коленях. Я невольно посмотрела на эти руки. Пальцы искривлены, суставы выступают. Следы многолетней работы с иглой. Я видела такое у бабушки. Она тоже шила, но меньше. У Веры Николаевны руки были деформированы сильнее.
– Когда свадьба? – спросила она. Голос ровный, без эмоций.
– В мае. Пятнадцатое число. Через два месяца, получается.
– Успеем, – кивнула она. – Какой у вас размер одежды?
Я поколебалась секунду. Потом ответила:
– Сорок восьмой.
Вера Николаевна замерла. Лицо её будто окаменело. Пальцы сжались.
– Я не шью такие размеры, – сказала она. Голос стал жёстким, отрывистым.
Я опешила. Это было так неожиданно, что я не сразу нашлась, что ответить.
– Простите, но... почему?
– Не шью, и всё.
Она резко встала. Разговор окончен. Это было видно по всему.
– Но я слышала, что вы лучшая швея в районе, – я тоже поднялась с кресла. – Мне вас очень рекомендовали.
– Обратитесь в ателье. На проспекте есть хорошее. Там сошьют.
Тон не допускал возражений. Я растерялась окончательно. Стояла посреди комнаты и не знала, что делать.
Взгляд мой упал на комод у противоположной стены. Там, среди вазочки с искусственными цветами и коробки с пуговицами, стояла фотография в деревянной рамке. Я машинально присмотрелась. Свадебный снимок. Молодые люди – парень в костюме и девушка в белом платье. Девушка худенькая, стройная. Парень светловолосый, с открытой улыбкой. Снимок старый, выцветший. Чёрно-белый, с желтоватым оттенком времени.
– Спасибо за... за время, – пробормотала я и направилась к выходу.
Вера Николаевна проводила меня до двери молча. Я вышла на лестничную площадку. Дверь за мной закрылась. Щёлкнул замок.
Я стояла и смотрела на эту дверь. Что сейчас произошло? Почему женщина, которая тридцать лет шьёт свадебные платья, вдруг отказала мне, даже не объяснив причину?
***
Денис встретил меня у машины. Он стоял, прислонившись к капоту, и курил. Увидев меня, выбросил сигарету и шагнул навстречу.
– Ну как? Согласилась?
Я покачала головой.
– Отказала. Сказала, что не шьёт мой размер. И всё.
– Что? – он нахмурился. Брови сошлись на переносице. – Это странно. Мама всегда берёт заказы. Я не помню случая, чтобы она отказывала без причины.
– Может, я ей не понравилась, – я пожала плечами. – Или она слишком занята.
– Нет, – Денис покачал головой. – Дело не в этом. Она не была занята. У неё сейчас перерыв между заказами. Она мне говорила. И дело не в тебе. Она тебя же не знает.
Мы сели в машину. Денис завёл двигатель, но не тронулся с места. Сидел, глядя перед собой.
– Знаешь, – сказал он наконец, – я иногда замечал. Она отказывает некоторым клиенткам. Не часто. Раз в год, может быть. Или реже. Но бывает. Я никогда не спрашивал почему. Мне казалось, это её дело. Её работа. Но сейчас...
Он повернулся ко мне.
– Сейчас это ты. И мне обидно, что она даже не объяснила.
Я взяла его за руку.
– Ничего страшного. Найдём другую швею.
Мы поехали. Мартовский день был ярким, холодным. Солнце светило, но не грело. Я смотрела в окно и думала о Вере Николаевне. О её застывшем лице, когда я назвала размер. О руках с искривлёнными пальцами. О фотографии на комоде.
– Может, попробуем ещё раз? – предложил Денис через некоторое время. – Я поговорю с ней. Спрошу, в чём дело.
– Ты уверен?
– Да. Если дело в размере, это какая-то странная причина. Я хочу понять.
***
Через неделю мы снова подъехали к пятиэтажке. На этот раз мы поднимались вместе.
Денис открыл дверь своим ключом.
– Мам! – позвал он, входя в прихожую. – Это я. И Анна со мной.
Вера Николаевна вышла из кухни. На ней был тёмно-синий халат. В руках – полотенце. Она вытирала руки. Увидела меня и остановилась. Полотенце замерло в воздухе.
– Зачем вы привели её снова?
Голос был ровным, но я услышала в нём напряжение.
– Мам, это Анна, – Денис шагнул вперёд. – Моя невеста. Мы женимся в мае. Я хотел, чтобы ты знала. И чтобы ты сшила ей платье. Пожалуйста.
Вера Николаевна побледнела. Схватилась свободной рукой за дверной косяк.
– Твоя? – переспросила она тихо. – Твоя невеста?
– Да.
Она молча смотрела на меня. Потом перевела взгляд на сына. В глазах её что-то мелькнуло. Боль? Страх? Я не могла понять.
– Какой у неё размер? – спросила она. Голос дрогнул.
– Сорок восьмой, – ответил Денис. – Я же говорил тебе, что мы приходили. Ты отказала ей тогда.
– Не могу, – прошептала Вера Николаевна. – Прости, Денис. Не могу.
– Но почему? – он подошёл ближе. – Почему ты не можешь? Объясни мне.
Она отвернулась.
– Обратитесь в другое место. Есть хорошие ателье. Я... я не возьмусь.
– Мам.
Денис шагнул к матери. Обнял её за плечи. Вера Николаевна вздрогнула. Потом откинулась на сына. Стояла так, прижавшись к нему, и дышала тяжело.
– Хорошо, мам, – сказал Денис тихо. – Не надо. Извини. Мы не будем настаивать. Мы найдём другую швею.
Она кивнула, не поднимая головы.
Мы вышли. На лестнице Денис остановился. Прислонился спиной к стене.
– Извини, – сказал он. – Я не знал, что она так отреагирует.
– Всё в порядке, – ответила я. Но это была неправда. Не было всё в порядке. Я видела лицо Веры Николаевны. Она не просто отказала. Она испугалась. Или ей было больно. Или и то, и другое.
– Понимаешь, – Денис спустился на одну ступеньку ниже и сел прямо на лестницу. – У мамы была трудная жизнь. Она мало рассказывает. Но я знаю, что у неё был ещё один сын. До меня. От первого брака. Его звали Максим.
Я села рядом.
– Что с ним?
– Он погиб. Тридцать лет назад. Мама никогда не говорит об этом. Ни слова. У неё есть одна фотография. Максим и его невеста. Больше никаких следов. Будто его не было.
– А твой отец?
– Мой отец – второй муж мамы. Они поженились через год после... после того, как погиб Максим. Отец умер пять лет назад. Инфаркт. Мама с тех пор одна.
Мы посидели молча. Потом я спросила:
– А соседи? Может, кто-то из них знает историю?
– Галина Петровна из двадцать третьей квартиры. Она живёт здесь с советских времён. Мама с ней иногда разговаривает.
Я запомнила это имя.
***
Вечером я вернулась одна. Поднялась на четвёртый этаж и постучала в дверь квартиры номер двадцать три.
Открыла пожилая женщина в клетчатом фартуке.
– Да?
– Здравствуйте. Меня зовут Анна. Я невеста Дениса Климова. Можно с вами поговорить?
Женщина улыбнулась. Лицо её осветилось.
– О, Денис! Какой хороший мальчик вырос. Проходите, девушка. Я Галина Петровна. Чай будете?
– С удовольствием.
Мы прошли на кухню. Галина Петровна поставила электрический чайник, достала чашки, печенье.
– Так что случилось? – спросила она, когда мы сели за стол.
– Я хотела заказать свадебное платье у Веры Николаевны, – начала я. – Но она отказала. Сказала, что не шьёт мой размер. А потом мы пришли с Денисом, она узнала, что я его невеста, и снова отказала. Я не понимаю, почему.
Галина Петровна вздохнула тяжело. Налила чай. Помешала сахар в своей чашке.
– Какой у вас размер?
– Сорок восьмой.
– Понятно, – она кивнула. – Вера не берёт заказы на размеры с сорок второго по пятьдесят второй. Уже тридцать лет не берёт.
– Но почему? – я наклонилась вперёд. – Это же странно.
Галина Петровна отпила чай. Помолчала. Потом заговорила:
– У Веры был сын. Максим. Я помню его мальчиком. Хороший парень, светлый такой. Всегда здоровался, улыбался. Вырос, устроился на работу. Познакомился с девушкой. Ирина. Красивая, стройная. Сорок второй размер носила.
Она снова замолчала. Я ждала.
– Максим привёл её к матери. Вера сразу Ирину полюбила. Говорила, что девочка как солнышко. Они поженились. Это было тридцать лет назад. Тысяча девятьсот девяносто шестой год. Вера сама шила Ирине платье. Я видела это платье. Белоснежное, с кружевами. Вера столько сил в него вложила. Столько любви. Каждый стежок был идеальным. Она говорила, что это платье для её невестки. Для будущей матери её внуков.
Галина Петровна сделала паузу. В её глазах стояли слёзы.
– Свадьба прошла хорошо. Все радовались. Максим и Ирина были такие счастливые. Поехали в свадебное путешествие. В Подмосковье, к друзьям. А через три недели... Машину разворотило на трассе. Грузовик выскочил на встречную. Максим погиб сразу. Ирина умерла в больнице. Через два дня.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Рука, державшая чашку, задрожала. Я поставила чашку на стол.
– Вера после этого будто окаменела, – продолжала Галина Петровна. – Не плакала. Не кричала. Ничего. Молчала. Ходила, как тень. На похороны пришла в том же платье, в котором была на свадьбе. Чёрном, строгом. Стояла у могилы и смотрела в землю. Муж её держал под руку. Но она его не чувствовала, мне кажется. Она была где-то далеко.
Галина Петровна вытерла глаза платком.
– Потом Вера вернулась к работе. Стала шить снова. Но заказы стала выбирать. Если клиентка называла размер, который был похож на тот, что носила Ирина, Вера отказывала. Говорила, что не может. Никаких объяснений. Просто не может. Через год она вышла замуж второй раз. Родила Дениса. Но Максима не забыла. И ту свадьбу. И то платье. Тридцать лет прошло, а она всё помнит.
Я долго сидела молча. Переваривала услышанное.
– А Денис знает?
– Немного. Вера ему рассказывала, что у него был брат. Но подробностей не говорила. Мальчик вырос и не спрашивал. Побоялся, наверное. Видел, что матери больно.
Я допила остывший чай. Поблагодарила Галину Петровну и встала.
– Спасибо, что рассказали.
– Вы не обижайтесь на Веру, – попросила Галина Петровна. – Она хороший человек. Просто раненый. Очень раненый.
– Я не обижаюсь, – ответила я. – Наоборот. Я хочу помочь.
***
Два дня я думала. Обдумывала каждую деталь. Что можно сделать? Нужно ли вообще что-то делать? Может, лучше оставить Веру Николаевну в покое?
Но потом я поняла. Тридцать лет. Целая жизнь прожита в страхе. В боли. В отказе от части себя. Это неправильно. Это несправедливо.
Я снова пришла к двери Веры Николаевны. Позвонила.
Она открыла. Увидела меня и тут же начала закрывать дверь.
– Подождите, – я придержала дверь рукой. – Пожалуйста. Мне нужно с вами поговорить.
– Мне не о чем с вами говорить.
– Я знаю про Максима. Про Ирину. Про аварию.
Вера Николаевна замерла. Лицо стало белым.
– Кто вам сказал?
– Галина Петровна.
– Ей не стоило, – прошептала Вера Николаевна. Голос дрожал.
– Мне очень жаль, – я сделала шаг вперёд. – Я не могу даже представить, каково это. Потерять сына. Так рано. Так внезапно. Это страшно. Это несправедливо. И я понимаю, почему вы не хотите шить платья определённых размеров.
Она молчала. Смотрела на меня и молчала.
– Но я пришла не за жалостью, – продолжила я. – И не за тем, чтобы упрекнуть вас. Я пришла с предложением.
– С каким? – голос едва слышный.
– Сшейте мне платье. Сорок восьмого размера.
Вера Николаевна отшатнулась. Схватилась за косяк двери.
– Вы не поняли. Я не могу.
– Можете. Вы просто боитесь. Тридцать лет вы живёте в этом страхе. Вы не шьёте платья определённых размеров, потому что они напоминают вам о той трагедии. О том платье, которое вы сшили Ирине. О той свадьбе, после которой случилось горе. Но знаете что? Это не вина платья. И не вина свадьбы. Это была авария. Случайность. Грузовик выскочил на встречную. Это не зависело от вас. От платья. От размера.
Она молчала. Пальцы сжались в кулаки. Костяшки побелели.
– Денис – ваш сын, – я говорила медленно, чётко. – Он женится. На мне. И мне очень хочется, чтобы именно вы сшили мне платье. Не потому что вы лучшая швея. Хотя вы, наверное, лучшая. Но потому что это важно. Для нас обоих. Для вас и для меня.
– Ирина носила сорок второй, – тихо сказала Вера Николаевна. – Сорок второй размер. Она была маленькая, хрупкая. Я помню каждую мерку. Каждый сантиметр. Я шила то платье два месяца. Прикасалась к каждому шву. Гладила ткань руками. Оно было идеальным. И она погибла в нём. На фотографии, которая стоит у меня на комоде, она в этом платье.
Слёзы покатились по её щекам. Она не вытирала их.
– А вы носите сорок восьмой, – продолжала она. – Сорок восьмой. Это другой силуэт. Другая фигура. Другой крой. Другое платье.
– Именно, – я кивнула. – Это будет совсем другое платье. Не то, что вы помните. Новое. Для новой невесты. Для нового счастья. Для вашего сына. Для Дениса, который живёт сейчас. Который хочет жениться. Который любит меня и которого люблю я.
Вера Николаевна опустила голову. Плечи её дрожали. Она плакала тихо, без звука.
– Я не знаю, смогу ли, – прошептала она. – Я боюсь. Тридцать лет я боюсь. Боюсь, что если я сошью платье, то это случится снова. Что Денис... что он...
– Не случится, – я взяла её за руки. Холодные, дрожащие руки с искривлёнными пальцами. – Денис будет жить. Мы будем жить. Мы поженимся и будем счастливы. И платье, которое вы сошьёте, будет частью этого счастья. Не горя. Счастья.
Она подняла глаза. Они были красными от слёз.
– Попробуйте, – попросила я. – Если станет невыносимо, остановитесь. Я не буду настаивать. Но попробуйте. Ради Дениса. Ради себя. Ради того, чтобы наконец отпустить эти тридцать лет.
Она долго молчала. Смотрела на меня. Потом медленно кивнула.
– Хорошо, – прошептала она. – Я попробую.
***
Вера Николаевна начала работу через три дня. Позвонила мне и сказала, что готова снять мерки.
Я приехала. Она встретила меня молча. Провела в мастерскую. Взяла сантиметровую ленту.
Я разделась до белья. Встала перед манекеном. Вера Николаевна обмеряла меня медленно, тщательно. Записывала каждую цифру в блокнот. Руки её дрожали. Я видела это. Но она продолжала.
– Какой фасон вы хотите? – спросила она, когда закончила.
– Я доверяю вам. Сделайте такое платье, какое считаете нужным.
Она кивнула. Посмотрела на меня долгим взглядом.
– У вас красивая фигура, – сказала она неожиданно. – Совсем не такая, как у Ирины. Ирина была тонкая, как тростинка. А у вас другие пропорции. Вам подойдёт силуэт «рыбка». И открытые плечи. И длинный шлейф.
Я улыбнулась.
– Как скажете.
***
Следующие две недели я приходила к Вере Николаевне каждые три дня. На примерки. Она шила медленно. Я понимала, что каждый стежок даётся ей с трудом. Однажды я пришла раньше назначенного времени. Вошла без звонка – Денис дал мне ключ. И услышала плач.
Я тихо прошла в мастерскую. Вера Николаевна сидела за швейной машинкой. Перед ней лежала белая ткань. Она держала её руками и плакала. Плечи тряслись. Голова была опущена низко.
Я хотела уйти. Но она почувствовала моё присутствие. Подняла голову.
– Простите, – прошептала она. – Я не думала, что вы придёте так рано.
– Это я виновата, – я подошла ближе. – Извините, что вошла без предупреждения.
Она вытерла лицо ладонями. Попыталась улыбнуться.
– Всё хорошо. Просто... трудно. Очень трудно.
– Может, остановимся? – предложила я. – Я не хочу, чтобы вам было так больно.
– Нет, – она покачала головой. – Нельзя останавливаться. Если остановлюсь, уже не начну снова. Нужно идти до конца.
Я села на стул рядом с ней.
– Расскажите мне про Максима, – попросила я. – Каким он был?
Вера Николаевна замерла. Потом медленно начала говорить:
– Максим был добрым. Очень добрым. Он всегда помогал людям. Даже незнакомым. Однажды притащил домой бездомного котёнка. Я ругалась, говорила, что у нас нет денег на кота. А он только улыбался и говорил, что кот тоже хочет жить. Кот прожил у нас пятнадцать лет. Умер уже после того, как Максима не стало.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
– Он мечтал о семье. О детях. Говорил, что хочет троих. Двух мальчиков и девочку. Говорил, что девочку назовёт Верой. В мою честь. Я смеялась. Говорила, что старомодное имя. А он отвечал, что это красивое имя. Имя его мамы.
Я взяла её за руку.
– Он любил вас.
– Да, – прошептала она. – Любил. И я его любила. Так сильно. А потом его не стало. И я не знала, как жить дальше. Первый год я просто существовала. Ходила, ела, работала. Но не жила. Потом встретила Николая. Второго мужа. Он был терпеливым. Добрым. Не торопил. Просто был рядом. Мы поженились. Родился Денис. И я стала жить снова. Но Максима не забыла. Никогда не забывала.
– Это нормально, – сказала я. – Любовь к ребёнку не исчезает. Даже если он умер.
– Да, – кивнула она. – Не исчезает. Но я поняла сегодня, что можно любить и помнить, но не жить в прошлом. Можно шить платья всех размеров и всё равно помнить Максима. Он бы не хотел, чтобы я страдала так долго.
Она посмотрела на ткань перед собой.
– Это платье для Дениса. Для его невесты. Для его счастья. И я сошью его. Несмотря ни на что.
***
Ещё через неделю платье было готово. Вера Николаевна позвонила и сказала, что можно приезжать на финальную примерку.
Я приехала вечером. Денис был на работе. Мы остались вдвоём.
– Примерьте, – сказала Вера Николаевна.
Платье висело на манекене у окна. Белоснежное, с кружевным лифом и длинным шлейфом. Открытые плечи. Силуэт «рыбка», облегающий фигуру до бёдер, а потом расширяющийся мягкими волнами.
Я подошла. Дотронулась до ткани. Она была гладкой, прохладной. Идеальной.
Вера Николаевна помогла мне надеть платье. Застегнула потайные крючки на спине. Расправила шлейф.
– Посмотрите, – она показала на большое зеркало в углу.
Я повернулась. И замерла.
Платье сидело идеально. Каждая складка, каждый шов – всё было выверено до миллиметра. Оно подчёркивало фигуру, но не обтягивало. Делало меня красивой, но не вульгарной. Оно было просто совершенным.
– Оно... – я не нашла слов. – Оно прекрасное.
Вера Николаевна стояла рядом. Смотрела на меня в зеркале. И вдруг улыбнулась. Широко, открыто. Впервые за всё время я увидела её по-настоящему улыбающейся.
– Да, – сказала она. – Прекрасное. Вам очень идёт.
Я повернулась к ней.
– Спасибо. За всё. За то, что согласились. За то, что не остановились. За то, что сделали это платье таким красивым.
Она подошла ближе. Взяла мою руку.
– Спасибо вам, – прошептала она. – За то, что настояли. За то, что не сдались. За то, что помогли мне сделать то, что я не могла сделать тридцать лет.
– Что именно?
– Шагнуть вперёд.
***
Свадьба была пятнадцатого мая. Тёплый, солнечный день. Небо ярко-голубое, ни облачка. Гости собрались у входа в ЗАГС. Все нарядные, весёлые.
Я вышла из машины. Денис стоял у входа. Увидел меня и улыбнулся так, что у меня перехватило дыхание.
Я медленно шла к нему. Шлейф волочился за мной по асфальту. Подруги несли его края. Платье переливалось на солнце.
И тут я увидела Веру Николаевну. Она стояла в стороне, у ограды. В тёмно-синем костюме. Волосы уложены. Она смотрела на меня. И плакала. Тихо, не стесняясь слёз.
После регистрации я подошла к ней.
– Спасибо, – сказала я. – За всё.
Она взяла мою руку. Пальцы её были тёплыми.
– Спасибо тебе, – прошептала она. – Ты дала мне то, что я не могла взять сама.
– Что?
– Прощение. Себе. И право на новое счастье. Не вместо старого. А вместе с ним.
Я обняла её. Вера Николаевна прижалась ко мне. И заплакала сильнее. Но это были не слёзы горя. Я чувствовала это. Это были слёзы облегчения. Освобождения.
Денис подошёл к нам. Обнял мать с другой стороны.
– Спасибо, мам, – сказал он. – За платье. За всё.
Она погладила его по щеке.
– Будьте счастливы, – прошептала она. – Очень счастливы. Оба.
***
Вечером, когда банкет закончился и гости разъехались, мы с Денисом зашли к Вере Николаевне. Привезли ей кусок свадебного торта.
Она встретила нас улыбкой. Усадила на кухне. Поставила чайник.
– Как прошло? – спросила она.
– Прекрасно, – ответил Денис. – Все в восторге от платья. Спрашивали, где мы его заказали.
Вера Николаевна кивнула.
– Я рада.
Я встала. Прошла в мастерскую. Вернулась.
– А фотография? – спросила я. – Та, что стояла на комоде?
– В другой комнате, – ответила Вера Николаевна. – Хотите посмотреть?
Мы прошли в гостиную. На комоде теперь стояло несколько фотографий. В центре – та самая, старая. Максим и Ирина. Тысяча девятьсот девяносто шестой год. Рядом – новая. Я и Денис. Две тысячи двадцать шестой год. У входа в ЗАГС.
Вера Николаевна подошла к комоду. Погладила обе рамки.
– Две свадьбы, – сказала она тихо. – Тридцать лет между ними. Одна закончилась трагедией. Другая только начинается. И я надеюсь, что эта будет долгой и счастливой.
Она повернулась к нам.
– Обе – часть меня. Обе – часть моей жизни. Я больше не отказываюсь ни от одной из них.
Денис обнял мать.
– Я горжусь тобой, мам.
Она улыбнулась.
– И я горжусь тобой. И благодарна Анне. За то, что она не испугалась. За то, что она пришла снова. За то, что она помогла мне вернуться к жизни.
Я подошла. Мы стояли втроём у комода с фотографиями. Прошлое и настоящее. Горе и счастье. Потеря и обретение.
– Максим бы одобрил, – тихо сказала Вера Николаевна. – Он бы хотел, чтобы я была счастлива. И чтобы Денис был счастлив. И чтобы я шила платья для всех невест. Без страха. Без боли.
Она вытерла слёзы и улыбнулась.
– Пойдёмте пить чай. Торт-то остынет.
***
Прошло полгода. Вера Николаевна больше не отказывает клиенткам. Шьёт платья любых размеров. Галина Петровна говорит, что она будто помолодела. Смеётся чаще. Даже завела себе кошку. Рыжую, пушистую. Назвала её Максимкой.
Денис счастлив. Говорит, что мать наконец вернулась к жизни. Что он много лет не видел её такой живой.
А я храню то платье. Оно висит в шкафу, завёрнутое в специальный чехол. Иногда я достаю его. Смотрю. Вспоминаю тот день. Улыбку Веры Николаевны. Её слёзы. Её искривлённые пальцы, которые сшили это чудо.
Это платье значит для меня больше, чем просто красивый наряд. Это символ. Символ того, что любую боль можно преодолеть. Что любую рану можно залечить. Что даже после тридцати лет страха можно найти в себе силы и шагнуть вперёд.
И я рада, что именно я принесла этот ключ. Ключ, который открыл дверь, запертую так долго.