Дом пах старой кожей, сухими лекарствами и тем специфическим, едва уловимым ароматом пыли, который оседает на вещах, когда их перестают трогать. Маму похоронили три дня назад. Елена сидела в её кресле — том самом, с высокой спинкой, где мама любила читать, пока болезнь не выела ей глаза и память.
На кухонном столе остывал чай. Тишина в квартире была такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. Елена в сотый раз взяла телефон и набрала номер брата.
— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети... — бесстрастно отозвался автоответчик.
Вадим исчез сразу после того, как землю бросили на крышку гроба. Он не поехал на поминки, не помог донести венки, не ответил ни на одно сообщение. Просто растворился в сером мареве подмосковного кладбища, оставив сестру одну с грудой счетов, запахом корвалола и пустой квартирой.
В дверь позвонили. На пороге стояла тетя Люся, мамина младшая сестра. Она вошла, не дожидаясь приглашения, и сразу начала поправлять салфетки на комоде.
— Опять ты ему звонишь? — тетя Люся поджала губы, глядя на телефон в руке Елены. — Оставь парня в покое. У него нежная психика, Лена. Он всегда был маминым любимчиком, не то что ты — кремень. Он просто не выносит вида гроба, его буквально выворачивает от запаха ладана. Не трогай брата, он придет в себя и объявится.
— А я? — Елена подняла на тетку воспаленные глаза. — Я, значит, не человек? Я два года мыла её, кормила с ложечки, пока он присылал раз в месяц открытку в мессенджере? Тетя Люся, мне счета за памятник выставили, а у меня на карте три тысячи осталось.
Тетка отвела взгляд, поправляя на шее пестрый платок.
— Ты дочь, Лена. Это твой долг. И не считай копейки, когда речь о матери. Вадим — мужчина, у него дела, бизнес. Вот увидишь, он всё уладит. Потерпи.
«Потерпи». Это слово в их семье было универсальной заплаткой на любую дыру. Елену оно душило. Она закрыла за теткой дверь и вернулась к маминым вещам. В шкафу еще висел её любимый шерстяной кардиган. Елена прижалась к нему лицом, надеясь уловить запах мамы, но пахло только нафталином и пустотой.
Вадим объявился на сороковой день. Ровно в назначенное время у дверей нотариальной конторы.
Елена едва узнала его. Брат выглядел не просто отдохнувшим — он сиял. Свежий загар, дорогая оправа очков, часы, которые стоили больше, чем вся мебель в их старой квартире. Он вышел из такси бизнес-класса, небрежно кинув водителю купюру, и даже не посмотрел на сестру, стоявшую у входа в поношенном черном пальто.
— Привет, — сухо бросила Елена. — Ты где был, Вадим? Я обзвонила все морги и больницы.
Вадим поправил манжеты рубашки и мельком взглянул на свои идеальные ногти.
— Занимался делами, сестра. Серьезными делами, которые тебе не под силу. Мир не крутится вокруг твоих истерик и похоронных хлопот.
— Хлопот? Маму похоронили, Вадим! Ты даже не приехал!
— Я попрощался с ней по-своему, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное, чужое. — А теперь пойдем. Нотариус не любит ждать.
В кабинете пахло старой бумагой и казенным спокойствием. Нотариус, сухая женщина в строгом костюме, вскрыла конверт. Елена чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Она не ждала миллионов — она знала, что у мамы была только квартира и небольшие накопления на «черный день». Но этот «черный день» уже наступил, и он был беспросветно темным.
— Итак, — нотариус кашлянула. — Завещание Марии Ивановны. Пункт первый: всё движимое и недвижимое имущество, включая квартиру по адресу... а также все банковские счета, переходят в полную собственность моего сына, Вадима Игоревича.
Елена перестала дышать. Она смотрела, как пылинки танцуют в луче света, падающем на стол. Мир качнулся.
— Как... всё? — её голос сорвался. — А я? Я прописана в этой квартире, я жила там с мамой все эти годы!
— Вам, Елена Игоревна, не завещано ничего, — нотариус посмотрела на неё с профессиональной жалостью. — Завещание подписано за неделю до смерти. На дому. В присутствии свидетелей.
Вадим протянул руку и уверенно забрал документы.
— Мама знала, что ты и так выкрутишься, Лена, — бросил он, даже не глядя на сестру. — Ты у нас сильная, работящая. А мне нужны ресурсы для бизнеса. Это было её решение. Справедливое решение.
— Справедливое? — закричала Елена, вскакивая со стула. — Я ухаживала за ней, пока ты гулял! Она же едва соображала в последнюю неделю! Ты её заставил?
Вадим медленно повернул к ней голову. Глаза его были холодными, как два куска льда.
— Следи за языком. Мама была в полном сознании. Она поняла, кто действительно продолжит род, а кто просто... обслуживающий персонал.
Он вышел из кабинета, чеканя шаг. Елена осталась сидеть в тишине.
Вечером она лихорадочно набирала номера родственников. Тетя Люся, дядя Гена... Она надеялась, что они возмутятся, что они помогут ей оспорить этот бред.
— Тетя Люся, вы знали? Как она могла так поступить? Она же обещала, что квартира останется нам обоим!
— Ой, Леночка, ну не начинай, — голос тетки в трубке звучал виновато, но твердо. — Вадим нам всё объяснил. Ему сейчас тяжело, у него долги по бизнесу. Он обещал нам помочь с дачей, если ты не будешь устраивать скандалы. Потерпи, Лена. Он же твой брат, родная кровь. Не позорь семью судами.
— Вы его поддерживаете? После того, что я сделала для мамы?
— Мы поддерживаем мир в семье, — отрезал дядя Гена на заднем плане. — А ты вечно тянешь одеяло на себя. Смирись.
Через минуту Елена увидела уведомление: «Вас удалили из группы "Наша семья"». Брат заблокировал её везде. Родственники просто исчезли, как будто их и не было. Она осталась одна против человека, который только что украл её жизнь.
Утром Вадим пришел в квартиру. Он не стучал — у него были свои ключи, которые он, видимо, сделал давно. Елена в это время пила остывший чай на кухне.
Вадим вошел, не снимая обуви. Он достал из кармана рулетку и начал методично замерять стены в гостиной.
— Что ты делаешь? — Марина поднялась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— Это теперь моё, Лена. Запомни это слово — моё. Срок на выезд — три дня. Я не собираюсь здесь жить, тут пахнет старостью и лекарствами. Я сделаю здесь офис или сдам квартиру приличным людям. Твои вещи... ну, собери их в коробки, я пришлю грузчиков.
— Три дня? Вадим, мне некуда идти! Я всю зарплату тратила на маминых сиделок и лекарства! У меня нет накоплений!
Вадим проигнорировал её слова. Он подошел к маминому любимому фикусу и брезгливо поморщился.
— Эту свалку цветов выкинь первой. В моем доме этой дряни не будет. Поняла? Твое время пошло.
Елена бросилась в комнату матери. Она лихорадочно искала хоть что-то — записи, письма, документы. И нашла. Мамин старый кнопочный телефон, который Вадим, видимо, не заметил. Она включила его. Последние сообщения были отправлены Вадиму.
«Вадик, сынок, зачем ты так? Лена же останется на улице. Пожалуйста, не забирай у неё всё. Я подпишу те бумаги на займ, только пообещай, что не тронешь сестру».
Ответ Вадима: «Мам, не тупи. Либо квартира на меня, либо мои кредиторы придут к тебе. Выбирай. Лене скажешь, что так надо».
Мать не завещала ему всё по любви. Она спасала его. Она жертвовала дочерью, чтобы спасти сына-неудачника.
В этот момент дверь спальни распахнулась. Вадим стоял на пороге. Увидев телефон в её руках, он мгновенно изменился в лице.
— Отдай, — процедил он.
— Ты шантажировал её! Ты заставил её переписать квартиру, угрожая ей коллекторами! Я пойду в полицию, Вадим!
Он сделал быстрый шаг вперед, вырвал телефон из её пальцев и с силой швырнул его в стену. Аппарат разлетелся на куски.
— Никуда ты не пойдешь, — он схватил её за предплечье, сжимая так, что хрустнули кости. — Доказательств нет. А мамины сообщения... ну, считай, что их не было. Сиди тихо и собирай манатки. Если не хочешь, чтобы я вышвырнул тебя прямо сейчас.
На следующее утро Елена проснулась не от будильника, а от грохота. В прихожей раздавались тяжелые шаги и мужские голоса. Она выскочила из комнаты, кутаясь в халат, и замерла. Двое рослых мужчин в грязных комбинезонах уже сдирали со стен обои в коридоре — те самые, нежно-голубые, которые мама так долго выбирала перед своей последней ремиссией.
— Что вы делаете? Прекратите! — закричала Елена.
Вадим стоял у окна в гостиной, прихлебывая кофе из маминой любимой кружки с тонкой ручкой.
— Я же сказал, Лена: время пошло. Ребята начинают демонтаж. К вечеру здесь должны быть голые стены.
— Но мои вещи! Мамины фотографии! Я еще ничего не упаковала!
— Хозяин сказал — всё в утиль, — буркнул один из рабочих, с треском отрывая кусок гипсокартона.
— Вадим, там же в шкафу коробка... мои детские дневники, мамины письма к отцу! — Елена бросилась к шкафу, но путь ей преградил второй рабочий.
— Отойди, хозяйка, не мешай работать. Нам к обеду контейнер подгонят.
Вадим подошел к шкафу, небрежно вытащил ту самую картонную коробку, перевязанную бечевкой, и, даже не открывая, швырнул её к порогу.
— Ребята, начните с этого хлама. Всё, что на полу — в бак.
— Нет! — Елена кинулась к коробке, но рабочий бесцеремонно отпихнул её плечом. Она не удержалась на ногах и больно ударилась бедром об угол стола.
Она смотрела, как её прошлое — рисунки из детского сада, пожелтевшие открытки, прядь её первых волос, которую мама хранила в конверте — летит в большой черный мешок для строительного мусора. Рабочие смеялись, обсуждая вчерашний футбольный матч, а Вадим буднично делал пометки в блокноте.
— Ты чудовище, — прошептала Елена, глотая слезы.
— Я собственник, — отозвался брат, не оборачиваясь. — А ты — препятствие для ремонта. У тебя осталось два дня.
Голова раскалывалась. Елене нужно было хотя бы купить еды и таблетки от давления — старые запасы закончились в этой чехарде. Она натянула джинсы, схватила сумку и выбежала в ближайший супермаркет. На кассе она привычно приложила карту к терминалу.
«Отказ. Недостаточно средств».
— Попробуйте еще раз, — попросила она кассиршу, чувствуя, как краснеет лицо.
«Отказ».
Елена отошла в сторону и дрожащими пальцами открыла банковское приложение. На всех счетах — и её личных, и тех, что были открыты совместно с матерью — стоял блок. «Распоряжение временно ограничено в связи с процедурой вступления в наследство и заявлением о долговых обязательствах владельца».
Она тут же набрала номер юриста, который помогал ей с оформлением документов.
— Как это возможно? Это же моя зарплата, мои личные деньги!
— Елена Игоревна, ваш брат подал встречное заявление. Он утверждает, что вы распоряжались деньгами матери в корыстных целях, пока она была больна. До выяснения обстоятельств и полной описи имущества все счета, связанные с адресом прописки и фамилией, заблокированы по его требованию как наследника первой очереди.
— Но мне не на что купить хлеба!
— Сочувствую, но закон сейчас на стороне того, у кого свидетельство о праве. Попробуйте договориться с братом.
Елена вышла из магазина с пустыми руками. В животе ныло от голода, но страх был сильнее.
Когда она вернулась к подъезду, там стояла машина тети Люси. Тетка уже выходила из дома, нагруженная тяжелыми сумками. В одной из них Елена узнала мамин парадный фарфоровый сервис «Мадонна» — гордость семьи.
— Тетя Люся? Вы что, мародерством решили заняться? — Елена преградила ей путь.
Тетка остановилась, тяжело дыша. Её лицо, обычно доброе, сейчас казалось маской жадности.
— Какое мародерство, Лена? Вадим разрешил. Сказал, что ему этот хлам не нужен, он всё равно всё выкинет. А мне в хозяйстве пригодится. И вообще, имею право — я сестра матери!
— Это память! Вы же видели, как он обращается с вещами! Помогите мне лучше остановить его!
Тетя Люся силой оттолкнула Елену локтем, прижимая сумку с фарфором к груди.
— А чем я тебе помогу? Против закона пойти? Против Вадима? Он мне путевку в санаторий пообещал, в Пятигорск, за то, что я пригляжу за квартирой, пока он в отъезде будет. Не срывай мне сделку своим нытьем. Уходи по-хорошему, Лена. У тебя характер тяжелый, вот мать тебя и обделила. Смирись уже.
Тетка протиснулась мимо и быстро зашагала к своей машине. Елена смотрела ей в спину, понимая, что в этом мире больше нет ни одного человека, для которого она была бы живой. Они все делили труп её жизни, и каждый старался урвать кусок побольше.
В квартире стоял невыносимый шум. Рабочие начали сбивать плитку в ванной. Пыль стояла столбом, забиваясь в горло и глаза. Вадим сидел в центре этого хаоса на единственном уцелевшем стуле.
— Ну что, нагулялась? — спросил он, глядя на её пустые руки. — Юрист звонил? Поняла теперь, что я не шучу? У тебя нет ничего. Ни дома, ни денег, ни родни. Ты — ноль. И завтра этот ноль должен исчезнуть из моей квартиры.
Он поднялся, подошел к ней вплотную и с силой сжал её подбородок, заставляя смотреть в глаза.
— Ключи от дачи где? Я знаю, что ты их заныкала.
Елена молчала. Её губы дрожали, но она не произнесла ни звука.
— Молчишь? Ну и хрен с тобой. Завтра приеду со слесарем, взломаю. А ты... — он оттолкнул её лицо. — Чтобы к девяти утра духу твоего здесь не было.
Он ушел, громко хлопнув дверью. Елена медленно опустилась на пол, покрытый серым слоем известки и обрывками её детских фотографий. Она была бездомной в собственном доме.
**Как вы считаете, есть ли предел у родственной жестокости, когда на кону стоят большие деньги? Можно ли простить мать, которая ради спасения одного ребенка пожертвовала другим?
Пишите свои мысли в комментариях, ставьте лайк, если эта история задела вас за живое.