- Мы — родственники. Тех, кто ушёл в Никуда. Они сели в автобус №666 и больше их никто не видел...
То был не просто осенний холод. То была пронизывающая до костей сырость, поднимавшаяся от самой земли, ещё не скованной морозом, но уже отдавшей последнее тепло. Воздух в степи стоял неподвижный, тяжёлый, будто пропитанный свинцовой пылью ожидания.
В такие дни, как говаривала Маришка
- Тонкая пелена меж мирами истончается до дыр, и сквозь них просачивается не всякий свет. -
Табор замер в странном оцепенении, даже собаки не лаяли, лишь изредка поскуливая, уткнувшись мордами в подстилки.
Именно в такую немую, зловещую пору к ним и пришли Те, Кто Несёт Вопрос Без Ответа. Они приехали не на шумных внедорожниках и не на пыльных «жигулях», а на стареньком, тёмно-синем микроавтобусе «Газель», который сливался с сумеречным пейзажем, как призрак.
Вышли молча. Четверо. Не старые, но и не молодые — люди, чей возраст стёрся под грузом двадцатилетнего ожидания. Их лица были не морщинистыми, а застывшими, будто вылепленными из серой, плотной глины, в которой застыли только самые сильные эмоции: настороженность, усталость и та самая, не поддающаяся описанию, тень.
Их вёл мужчина, представившийся Игорем Васильевичем. Ему могло быть и шестьдесят, и семьдесят — седина легла ранними и густыми прядями в чёрные, ещё густые волосы, а в глазах, цвета промёрзшего льда, жила неподвижная, не тающая боль.
За ним — трое: женщина, Галина, с сухими, словно опалёнными горем глазами; мужчина, её брат, Алексей, с постоянно подрагивающей левой рукой; и самый молодой из них, лет пятидесяти, но казавшийся старше всех — Николай. Его глаза были пусты, как заброшенные, вымерзшие колодцы.
Они не просили угощения, не искали места у огня. Они заняли места на принесённых для них ящиках, образовав тесный, замкнутый круг, обращённый вовнутрь, будто защищаясь от всего внешнего мира. И начал говорить Игорь Васильевич. Голос его не был громким. Он был похож на скрежет гравия под колёсами — монотонным, лишённым интонаций, будто он зачитывал давно заученный, кошмарный протокол.
— Мы из Москвы. Хотя дело наше… оно не имеет географии. Оно из ниоткуда. Или из везде. Мы — родственники. Тех, кто ушёл в Никуда.
Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание слушателей, словно яд.
— Ушли они в 2004 году. Двадцать лет назад. Но для нас… время остановилось тогда. Осенним вечером, десятого октября. Они сели в автобус. Обычный рейсовый «ЛиАЗ». Маршрут №666.
На слове «666» Алексей судорожно, с силой, заставившей вздрогнуть его плечи, перекрестился. Галина сжала в руках не платок, а маленькую, потёртую фотографию, которую не выпускала ни на секунду.
— Ничего зловещего в этом номере тогда не видели, — продолжал Игорь, глядя куда-то поверх голов Маришки и Златы. — Просто номер. Автобус ходил каждый день. На тот рейс сели двадцать четыре человека. Среди них была моя жена, Людмила, — он кивнул в сторону пустоты рядом с собой. — Её муж, — кивнул на Алексея, — и их дочь, Катя, — его взгляд коснулся Николая, который даже не дрогнул. — Обычные люди. Возвращались с работы, с учёбы, из магазинов… домой.
Он выдохнул струю пара, которая повисла в холодном воздухе неподвижным облачком.
— Автобус въехал в Лефортовский тоннель в 22:47. Это факт. Камеры наружного наблюдения на въезде его чётко зафиксировали. А на выезде… его не было. Он не появился. Тоннель длиной три километра, прямой, как стрела, без боковых ответвлений, без технологических ниш, куда можно было бы заехать. Он вошёл в чрево бетона и… не вышел. Растворился.
Тишина в таборе стала абсолютной. Даже ветер, казалось, притих, чтобы послушать.
— Подняли на ноги всё: ГИБДД, МЧС, спецподразделения. Обшарили каждый сантиметр. Со сканерами, с собаками, с водолазами — тоннель частично проходит под рекой. Ничего. Ни царапины на стенах, ни следов резины на асфальте, ни капли омывайки. Чисто. Как будто тяжёлая, многотонная машина вместе с двумя дюжинами людей превратилась в воздух. В пар. В ничто.
Игорь Васильевич замолчал, его пальцы медленно сжались в кулаки, и суставы побелели.
— А через три дня… нашли двоих. Из двадцати четырёх.
Галина издала тихий, сдавленный звук, похожий на стон. Алексей опустил голову.
— Нашли их прямо там же. В тоннеле. Сидели на обочине, в полутора километрах от въезда, прижавшись друг к другу, как два перепуганных, мокрых птенца. Студенты. Парень и девушка. Их звали… не помню, неважно. Их имена потом всё равно уже не нужны. Они были в состоянии… — он искал слово, — не кататонии. Глубочайшего когнитивного разлома. Сознание было, но оно… отключилось от реальности. Как компьютер, поражённый вирусом, который вывел из строя все базовые программы. Они не реагировали на свет, на звук, на боль. Просто сидели. Глаза открыты, но взгляд… взгляд был направлен внутрь. Туда, где они только что были. Их глаза высохли и они были на растения.
— Месяц их выводили в лучшей клинике, — вступила Галина, её голос был хриплым шёпотом. — Потом… потом они начали приходить в себя. Осколками. И рассказали. То, от чего у следователей, видавших виды, кровь стыла в жилах.
И она пересказала ту историю, которую позже обрывочно опубликовали в жёлтой прессе, а потом постарались забыть.
Про молочный туман, заполнивший салон.
Про гаснущий свет и исчезающие за окнами стены тоннеля, сменяющиеся бескрайним, лишённым ориентиров серым пространством.
Про тихий, парящий полёт заглохшего автобуса.
Про огоньки-глаза, про нарастающий, многоязычный шёпот, от которого немели мысли.
Про то, как люди один за другим застывали и начинали светиться изнутри тем же серым светом, растворяясь, будто их стирали ластиком с реальности.
И про последние слова Кати, дочери Николая, обернувшейся к тем двоим сзади:
- Не смотрите. Закройте глаза. И… держитесь друг за друга. Мысленно. Изо всех сил. -
— Они так и сделали, — закончила Галина, и слёзы, наконец, потекли по её щекам, оставляя следы на застывшей глине лица. — Вцепились друг в друга и мысленно кричали, что они есть, что они — двое, что они единое целое. А потом… толчок. Как будто их выплюнуло. И они очнулись на холодном асфальте. Одни.
Рассказ замолк. Гнетущая тишина длилась бесконечно. Потом Игорь Васильевич медленно поднял голову и устремил свой ледяной взгляд на Злату.
— С тех пор прошло двадцать лет. Те двое… они не живут. Они существуют. В спецучреждении. У них бывают… рецидивы. Они начинают говорить на том самом, непонятном языке, их зрачки расширяются, и они смотрят в одну точку, словно видя то самое серое ничто. А мы… мы всё это время ищем. Не тела — их нет. Понимание.
Куда?
ЗАЧЕМ?
Что это было?
Похищение?
Переход?
Аннигиляция?
Или они… они до сих пор ТАМ? В том сером океане?
Мы пришли к тебе, девочка, с последней, отчаянной просьбой. Попробуй их найти. Не среди мёртвых. Среди… исчезнувших. Если там есть хоть искра их сознания, хоть эхо… пусть передаст знак. Любой. Чтобы мы знали. Чтобы мы могли… поставить точку. Или понять, что точки не будет. Никогда.
Он достал не вещь пропавшего, а свидетельство выжившего. Потрёпанную тетрадь в картонной обложке, испещрённую рваными, нервными почерками, рисунками — геометрическими фигурами, спиралями, множеством глаз. И несколько листков, вырванных оттуда, с отпечатками пальцев и следами слёз. На одном было написано кривыми, дрожащими буквами: «СЕРЫЙ ОКЕАН БЕЗ БЕРЕГОВ. ОНИ СОБИРАЮТ ВПЕЧАТЛЕНИЯ. МЫ ДЛЯ НИХ — ВОСПОМИНАНИЯ. ЖИВЫЕ КНИГИ, КОТОРЫЕ ЧИТАЮТ, А ПОТОМ СТИРАЮТ».
Злата взяла эти листки. Бумага была шершавой, холодной, от неё исходил слабый запах больничного антисептика и… чего-то ещё. Озона? Статики? Она закрыла глаза, отдавшись потоку. И её сознание, словно щуп, опустилось не в знакомые слои шепота и памяти, а в некую иную, вязкую, безвоздушную среду.
Первое, что она ощутила — абсолютную дезориентацию. Отсутствие верха, низа, границ. Затем — чувство растворения. Как будто её собственное «я» начинало расползаться, терять чёткие очертания, смешиваясь с окружающей безликой массой. Это было не место. Это было состояние. Анти-бытие. И в этой безликой пустоте плавали… сгустки. Не души. Скорее, психические отпечатки, эмоциональные паттерны, вырванные из контекста личностей.
Они медленно дрейфовали, притягивались друг к другу по принципу сходства — страхи к страхам, вспышки радости к радости, обрывки любви — к любви. Они сливались, образуя аморфные, колеблющиеся облака «чистой» эмоции или памяти. Это напоминало гигантскую, бесчувственную библиотеку, где книги были разорваны на отдельные слова и рассортированы по смыслу, утратив связный рассказ.
И сквозь этот хаос расчленённого сознания Злата, цепляясь за тонкие нити, идущие от этих листков и от горя родственников, попыталась найти именно «их». Не целых. Хотя бы фрагменты. И она нащупала… эхо. Едва уловимое, почти стёртое, как далёкое радиоэхо из глубин космоса. Оно не было осознанным. Это были просто уникальные эмоциональные «отпечатки пальцев»: тёплая, терпеливая заботливость Людмилы; упрямая, честная прямота её мужа; мечтательная, глубокая серьёзность Кати… Эти паттерны ещё теплились, не до конца ассимилированные серой массой. Они не страдали. Они просто… были. Как уникальный химический состав в общей пробирке.
И от них, вернее, сквозь них, шёл едва различимый импульс. Не мысль. Инстинктивное, доведённое до абсолюта стремление. Стремление к Жизни. К источнику. К тем двум ярким, яростно горевшим точкам, что сумели вырваться — к выжившим студентам. Эти рассеянные фрагменты тянулись к ним, как железные опилки к магниту. В этом была чудовищная, леденящая печаль: личность уничтожена, разобрана на запчасти, но её фундаментальная тяга к связи, к «своим» — сохранилась, как последний, не стираемый штрих кода.
Злата открыла глаза. Её вырвало. Не от отвращения, а от физиологической несовместимости с тем абсолютным Ничто, которое она ощутила. Маришка быстро поднесла ей воды, растирая виски резко пахнущей травой.
— Они… не в раю и не в аду, — прошептала Злата, её зубы стучали. — Они в… архиве. Их разобрали. На составные части. Чувства, мысли, воспоминания… всё отдельно. Чтобы… изучить. Собрать данные. Они не личности теперь. Они… коллекция опыта. Чужого опыта. Но… они не стёрты до конца. Их уникальный «почерк»… он ещё различим. И они… они тянутся к живым. К тем двоим. Потому что те — последняя нить к нашему миру. Последний якорь.
Игорь Васильевич сидел недвижимо, но его лицо, казалось, потрескалось, как та самая высохшая глина.
— Значит, они… как в вечном плену? Как образы в зеркале, которые не могут отразить себя?
— Не как образы, — с трудом выговорила Злата. — Как… краски на палитре художника, который умер, не начав картины. Они есть. Они обладают потенциалом. Но картины… не будет. Никогда. А вы… — она посмотрела на них, и в её глазах была беспощадная ясность, — вы можете только… помнить, КАКИМИ были эти краски. Яркими, тёплыми, живыми. Ваша память, ваша любовь — это как луч фонарика в той бездне. Он не осветит её всю. Но он может на мгновение высветить тот самый, уникальный оттенок. Сделать его… чуть более реальным в том мире, где нет реальности.
Это был приговор. Худший из всех возможных. Не гибель, не переселение. Превращение в сырьё. В разобранный на винтики и болтики механизм, который никогда не будет собран снова.
Галина зарыдала — негромко, сдавленно, будто рыдания рвали её изнутри. Алексей обнял её, и его тело тоже сотрясали спазмы. Николай лишь сильнее вжался в свой ящик, его пустые глаза оставались сухими, будто слёзы в нём высохли двадцать лет назад.
— Никакой надежды? — голос Игоря Васильевича был металлическим. — Ни на прощание, ни на… на то, что они обретут покой?
— Покой… — Маришка, всё это время хранившая гробовое молчание, заговорила. Её голос был тихим, но он нёс в себе странную, древнюю силу. — Покой бывает разный. Покой небытия — тоже покой. Они не мучаются. Они… прекратили быть людьми. Но энергия их, её уникальный узор — не уничтожена. Она вплетена в ткань чего-то непостижимо огромного. Ваша надежда… в том, чтобы не дать этому узору окончательно распасться. Живите. Чувствуйте сильно. Любите. Ненавидьте. Страдайте и радуйтесь. Потому что каждая ваша сильная эмоция — это эхо их эмоций. Это поддержание вибрации. Чтобы тот, кто их «собирал», знал — источник этого узора ещё жив. И пока он жив… их «данные» не будут окончательно стёрты в общую массу. Они будут… выделены. Как особо ценный экземпляр.
Это была странная, мистическая, но единственно возможная форма надежды. Не на спасение, а на сохранение уникальности в безликой вселенной.
И тут Галина, вытирая слёзы, неожиданно сказала:
— А ведь… были и другие. Не только наш автобус.
Все посмотрели на неё.
— Я долго собирала вырезки, слухи… Такие исчезновения, они случаются. Редко. Но случаются. И не только в России. И почти всегда… почти всегда есть предупреждение. Странное. Как из того же самого… серого места.
И она рассказала историю. Не свою. Историю своей сестры, которую та поведала ей много лет спустя, когда уже нельзя было ничего изменить, но можно было искать закономерности.
История сестры Галины, 2007 год
- Дело было зимним вечером. Моя сестра, Наташа, сидела у подруги дома, пили чай. У подруги зазвонил мобильный — старый, «раскладушка». Та взяла трубку, поднесла к уху, и лицо её сразу изменилось. «Алло? Кто это?» — спросила она. Потом побледнела, как полотно, и резко сбросила вызов. Сестра удивилась. Подруга, не говоря ни слова, лихорадочно стала листать меню телефона, что-то ища. «Тань, что случилось? Кто звонил?» — спрашивала Наташа. Та только бормотала: «Сейчас, сейчас…» — и копала глубже. А когда нашла… кровь отхлынула от её лица полностью. Она показала сестре экран. В списке входящих звонков был всего один номер. Её собственный.
Сестра стала настаивать. И подруга, запинаясь, рассказала. В трубке был не голос, а сплошные помехи. Сильные, шипящие, и сквозь них — потрескивание, точь-в-точь как разряд статического электричества или… радиопомехи в эфире. И сквозь этот шум пробивался голос. Женский. Далёкий, как из-под земли. Он сказал чётко, раздельно: «Не садись в жёлтый автобус с феном». Подруга переспросила: «Кто это? Что за фен?» И голос ответил: «Это я. Ты сама». На том связь прервалась. А в списке звонков горел её номер.
Объяснить это было невозможно. Списали на глюк сети, на розыгрыш хакеров, на что угодно. Но страх поселился глубоко.
А ровно через год с той самой подругой случилась история. Ей нужно было ехать в старый, отдалённый район. Маршрут был один, автобусы ходили редко. Подошёл первый. Он был жёлтого цвета. И на его боку красовалась большая, кричащая реклама… фена. Та самая подруга, увидев это, отпрянула, как от огня. Не села. Дождалась следующего, синего.
А на следующий день в местной газете была крошечная заметка. Пропала маршрутка. Жёлтая. С рекламой фена. Вместе с водителем и пятью пассажирами. Она выехала на маршрут и не вернулась. Её искали. Не нашли. Ни следов, ни обломков. Как сквозь землю провалилась. -
Галина закончила и посмотрела на всех. В её глазах горел холодный, аналитический огонь, заглушавший боль.
— Это было в другом городе. За тысячи километров. Но механизм… он тот же. Предупреждение из «ниоткуда». Исчезновение без следа. И номер… номер в телефоне. Звонок самому себе. Это же… это же как крик из того самого серого места! Попытка… предупредить? Или… или отметина? Как клеймо? «Этот уже в нашей базе»?
Её слова повисли в воздухе, добавляя новый, ещё более жуткий слой к и без того чудовищной картине. Получалось, что «серый океан» или та сила, что за ним стоит, не просто пассивно собирала «данные». Она иногда… взаимодействовала. Предупреждала. Или метила. Зачем? Может, чтобы не брать «бракованный материал»? Или, наоборот, чтобы убедиться, что «образец» попадёт в коллекцию?
Злата слушала, и её охватывал леденящий ужас не от сверхъестественного, а от системности. Это был не хаос. Это был процесс. Холодный, расчётливый, непостижимый в своих целях, но процесс. И её дар только что позволил ей на миг заглянуть в его «цех».
— Значит, они не просто жертвы, — прошептал Алексей. — Они… как подопытные кролики? Или как… книги, которые кто-то читает, а потом, если содержание не понравилось или, наоборот, слишком ценно, предупреждает других?
— А может, это не предупреждение, — хрипло сказал Игорь Васильевич. — А приглашение. Испытание. Кто прислушается к «голосу из ниоткуда», тот… тот проходит дальше. Или, наоборот, отсеивается.
Теории множились, каждая страшнее предыдущей. Но все они сводились к одному: их близкие попали в жернова чего-то, что находится за гранью человеческого понимания. Не зла. Не добра. Над- или недо-разума, для которого люди — лишь носители интересной информации.
Просители уехали глубокой ночью. Они увозили не утешение, а страшную, окончательную ясность. Их родные не погибли. Они стали экспонатами в самом жутком музее на свете — музее расчленённого человеческого сознания. Но они также увозили и странную задачу: жить так ярко и сильно, чтобы их эмоциональные «отпечатки» в том сером архиве продолжали вибрировать, не растворяясь без следа.
Злата не спала всю ночь. Она смотрела в тёмное небо и думала о том «сером океане». Оно было хуже ада. В аду есть хотя бы страдание, значит, есть и «я», которое страдает. Там же не было ничего. Ни личности, ни страдания, ни надежды. Только бесконечная, беззвучная переработка.
— Бабушка, — тихо спросила она под утро. — А что, если таких «океанов» много? И что, если они… питаются нами?
Маришка, кутаясь в платок, долго молчала.
— Мир, дитя, устроен сложнее, чем мы думаем. Есть светлые миры, куда уходят чистые души. Есть тёмные, где томятся грешные. А есть… пустоты. Промежутки. Как чердаки вселенной. Туда иногда проваливается то, что не вписалось ни туда, ни сюда. Или то, что привлекло внимание… уборщиков. Сущностей, которые поддерживают порядок, стирая лишнюю, по их мнению, информацию. Не злись на них. Они просто делают свою работу. Ужасную для нас. Но свою.
— А наша любовь? Она может что-то изменить там?
— Любовь, — сказала Маришка, глядя на первые проблески зари, — это самая сильная форма информации во вселенной. Уникальная, неповторимая, со сложнейшим узором. Если твои «уборщики» — это коллекционеры, то любовь для них — самый ценный экземпляр. Так что да. Ваша любовь к тем, кто там, возможно, именно поэтому и сохранила их «отпечатки» от полного стирания. Вы делаете их ценными. Не позволяете стать серой, безликой массой. В этом, может, и есть высший смысл. И высшая жертва. Любить тень. Чтобы тень не исчезла окончательно.
Рассвет застал табор в глубокой, тяжёлой задумчивости. История автобуса №666 и жёлтой маршрутки с феном стала для них не просто ещё одной страшной былью. Она стала окном в иную, леденящую онтологию. И Злата поняла, что её дар — это не только ключ к мирам усопших. Это ещё и дозиметр, измеряющий уровень чуждости и безразличия в самой ткани бытия. И иногда показания этого дозиметра зашкаливают, открывая такие бездны, перед которыми даже смерть кажется милосердным и понятным другом
Продолжение следует!
Все видео на рутуб канале, не забудьте подписаться на наш видео канал
Нравится рассказ? Тогда можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало ниже по ссылке:
Нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить