— Нет, ну ты погляди только, а? Будто назло делает… Нюська! Нюська-а-а!
Голос Евдокии, звонкий и зазубренный от раздражения, летел через покосившийся забор, разделяющий два подворья. Он встряхивал сонную тишину, сгонял воробьёв с крыши бани и, казалось, даже на мгновение останавливал тяжёлый полёт шмеля.
Лето в деревне Верхняя Слободка стояло томное, медовое от зноя, густое от пыли на просёлке и гула пчёл над палисадниками. Воздух над огородами колыхался, словно живой, прозрачный и зыбкий. И сквозь эту дрожащую завесу, будто сквозь сон, прорезался голос, такой же привычный и неотъемлемый от пейзажа, как крик петуха на заре.
Из-за резных наличников соседней избы, будто являясь в ответ на этот вызов — не на имя, а именно на вызов, — выпорхнула, точно встревоженная курица, Анна Карповна. На лице её читалось не столько беспокойство, сколько привычная, отрепетированная годами готовность к обороне.
— Дуська, что орёшь, как оглашенная на всю округу? Пожар, что ль, у нас? Иль опять беда какая приключилась?
— Пожар у меня на грядках, вот что! — ткнула пальцем Евдокия Демидовна в сторону своих владений. Лицо её, обычно белое и кроткое, теперь заливал нездоровый румянец. — Опять ты своих разбойниц-курей в огород выпустила! Головой-то думать надо, Нюська!
— И что с того, что выпустила? — Нюся упёрла руки в округлые бока, и в её карих, «вишнёвых» глазах вспыхнули искорки негодования. — Огород-то мой. Гуляют, где хотят. Чай, не на монастырской земле живём.
— В том-то вся и штука, соседушка! — Евдокия повысила голос, и он зазвенел, как натянутая струна. — Твой он, да не совсем! Потому как пролезли они, пернатые твои бандитки, не через калитку, а через дыру в заборе! Всю рассаду мне повытоптали, зелень молодую извели! Картоху только посадила — и ту изрыли!
— Через дыру? — Нюся прищурилась, и губы её сложились в ехидную, давно отрепетированную улыбку. — А не твой ли кобель Шарик, твой охранник-звоночек, дыру эту ещё с осени прогрыз, когда за моей Белкой ухаживал? С полгода, небось, уж прошло! Времени-то было — немерено! Могла бы за это время подлатать чем-нибудь, гвоздиком прибить, колышком подпереть… Нет же, всё ждёшь, когда курочки мои тебе помешают! Сама же нарываешься на неприятности!
— Да тьфу на тебя, Нюська! — махнула рукой Евдокия, и жест этот был полон такого отчаяния и негодования, будто речь шла не о курах, а о чём-то неизмеримо более важном и безнадёжно испорченном. — Никогда с тобой, видно, сладу не будет. Ни в чём! Никогда!
— Это я от тебя, Дуська, покоя не знаю с пелёнок, — уже не ехидно, а с серьёзным упрёком отозвалась Нюся, и брови её, тёмные и густые, сдвинулись к переносице. — Вечно ты со своими придирками, вечно с норовом. И не было у нас, кажись, дня без твоей бучи.
Они стояли так, разделённые седым, щелястым забором — две женщины, две соседки. Две судьбы, переплетённые так туго, что уже и не разберёшь, где кончается одна и начинается другая. Казалось, сам воздух между ними был наэлектризован старыми обидами и привычной враждой, гудел от невысказанного. А ведь было время…
Было время, когда семьи Демидовых и Карповых жили в ладу и согласии. Дома их, построенные ещё дедами, стояли бок о бок на краю деревни, у самого спуска к речушке Подгоренке. Жили небогато, но дружно: если в одном доме беда — в другом первым делом собирали, что могли, и шли на помощь. Если у Демидовых корова молока давала в избытке — несли Карповым крынку парного. Если у Карповых лошадь захворала — Демидов, знатный в деревне коновал, ночи у её денника проводил. Ссорились, бывало, и мужики, и бабы, но мирились быстро, за общим столом, потому что понимали: вдали от больших городов, в сельской глуши, выжить в одиночку — задача немыслимая. Сосед — не просто человек за забором. Сосед — это часть твоего мира, его неизменная деталь.
А потом, словно по какому-то неведомому, но неумолимому закону, в один год в обоих домах случилось прибавление. С разницей всего в три месяца на свет появились две девочки.
У Демидовых дочку назвали Евдокией — Дусей. Она была третьим ребёнком, после двух крепких, шумных и озорных братьев. С первых же дней стало ясно, что характером она в отца пошла — упрямая, решительная, с голосом, который, казалось, мог пробить любую стену.
Дуся родилась белокожей, с пухом волос цвета спелой пшеницы и глазами удивительного, небесно-голубого цвета, которые в гневе становились пронзительно-стальными. Плакала она не как другие младенцы — жалобно и тихо, а требовательно, на всю улицу, будто сразу заявляла права на этот мир.
А в доме Карповых, через забор, через три месяца родилась Анна — Нюся. Тоже третья по счёту, после старших брата и сестры. Она была полной противоположностью соседке: тихая, смотрела на мир большими, тёмными, как спелые вишни, глазами, в которых, казалось, уже тогда таилась какая-то внутренняя усмешка.
Нюся была похожа на мать — смугловатая, курносая, с тёмными, густыми волосиками. Плакала она редко и негромко, и чтобы успокоить её, матери достаточно было покачать люльку — через минуту девочка уже мирно сопела, сжимая в крошечном кулачке край одеяла.
Подрастая, девчушки начали делать первые шаги. Их матери, связанные не только соседством, но и деревенской необходимостью то на покос, то за ягодами, часто оставляли дочек друг у друга «на присмотр». И стоило только двум малышкам оказаться рядом на половике, как тишина взрывалась. То Дуська, уже твёрдо стоявшая на ножках, с решительным видом толкала ползающую Нюсю и грозила ей кулачком, лепеча что-то неразборчивое, но явно обидное. То Нюся, цепкая, как котёнок, в ответ хватала Дусю за её светлые, тонкие волосы и тянула что есть силы. Мирное сосуществование было для них невозможным. Будто сама судьба, связав их жизненные пути, с самого начала запрограммировала конфликт.
Шли годы. Деревня Подгорное жила своей размеренной, привычной жизнью. Деревня была небольшая, но ребятни — хоть отбавляй. В одной только семье Ширяевых аж тринадцать душ было. И все детишки — и старшие, и младшие — жили одной ватагой: вместе бегали на речку, вместе ходили за ягодами на луг, вместе проказничали.
Все были вместе. Все, кроме двух. Дуся и Нюся всегда держались особняком друг от друга, а уж когда судьба всё-таки сталкивала их вместе – жди беды. Они были как два химических элемента, которые, едва соприкоснувшись, вызывали бурную, шипящую реакцию.
Лет в восемь, когда девочки уже могли считаться полноценными помощницами, они вместе с другими ребятишками отправились в соседний лесочек — по грибы, по ягоды. Солнце пробивалось сквозь листву берёз, пахло сырой землёй, хвоей и разнотравьем. И тут, среди этого благолепия, раздался знакомый на всю округу крик:
— Нюська! Так нечестно! Отдай! Это мой гриб, я его первая увидела!
Дуся, с лицом, пылающим от негодования, налетела на соседку, которая аккуратно срезала крепкий, с шоколадной шляпкой подосиновик.
— Почему твой? — Нюся прижала находку к груди, и её вишнёвые глаза сверкнули. — Я к нему первая подошла! И срезала его – тоже я!
— А я глазами нашла! И ты тут как тут, под ногами вертишься! Отдай, говорю! — Не долго думая, Дуся схватилась за гриб.
Началась молчаливая, ожесточённая борьба. Две маленькие, но полные решимости фигурки сцепились над лесной добычей. Корзинки полетели в стороны, мох под их ногами примялся. В итоге предмет спора не достался никому — прекрасный подосиновик был безжалостно раздавлен, превратившись в липкую, бесформенную массу.
Обратная дорога из леса проходила в тяжёлом, гнетущем молчании. Лишь подходя к деревне, Дуся не выдержала:
— Нюська, а, Нюська! Не мастер ты, видать, по грибы ходить. Погляди-ка: у меня корзинка полная, а у тебя — едва до половины. Совсем ты бестолковая.
Голос её звенел фальшивой, нарочитой весёлостью. Нюся остановилась, медленно перевела взгляд с своей большой, плетёной из лозы корзины на Дуськину маленькую, лубяную кузовушку.
— Так у меня корзина взрослая, — с ухмылкой сказала она. — Матушка свою дала. А у тебя — детская. Для тех, у кого ещё молоко на губах не обсохло. В неё много и не наберёшь.
Это был удар точно в цель. Дуся ничего не ответила, только губы её сложились в тонкую, обидчивую ниточку. Остаток пути они прошли, не сказав друг другу ни слова, но напряжение между ними витало в воздухе, плотное и осязаемое.
Очередной виток в их вечном противостоянии случился, когда девочкам было по одиннадцать лет. Лето выдалось на редкость урожайным на яблоки. В саду у Демидовых ветви гнулись под тяжестью зрелых «белых наливов». Но Дусе, бойкой и азартной, захотелось приключений. И взгляд её упал на сад деда Платона, жившего на самом краю деревни.
Старик был суров, молчалив, и ходили легенды о том, как он однажды прогнал с поля воришек картошки, стреляя в них из старого ружья солью. Но яблоки у него были волшебные — крупные, румяные, «штрейфели», которых больше ни у кого в округе не водилось. Собственные яблоки Дусе уже оскомину набили, а из чужого двора, как известно, даже краюха хлеба слаще.
Операция была спланирована и проведена с быстротой молнии. Но на обратном пути, когда уже казалось, что опасность миновала, Дуся, неся в подоле заветные яблоки, вылетела из-за угла и на полном ходу врезалась в Нюсю, выходившую из своей калитки. Обе девочки шлёпнулись в щекочущую нос придорожную пыль.
— Ты куда летишь, чумовая? — первая поднялась Нюся, отряхивая платье. На коленке проступила ссадина. — Я из-за тебя теперь всю неделю с зелёнкой ходить буду!
И в этот самый момент из-за того же поворота, тяжело ступая и громыхая чем-то, показалась фигура деда Платона. В руке у него болтался широкий, потёртый ремень, а лицо, обрамлённое седой щетиной, было багрово от гнева.
— Ну, погоди ты, негодница! — гремел его голос, от которого стыла кровь в жилах. — Только попадись мне! Отхожу так, что неделями сидеть не сможешь! Весь сад обтрясла, ветки поломала!
Дуся, бледная как полотно, застыла на месте, ощущая, как ноги её становятся ватными. Спасения не было. И тут произошло невероятное. Нюся, ещё секунду назад с презрением смотревшая на упавшую соседку, резко наклонилась, схватила Дусю за руку и со всей силы дёрнула её за собой во двор, за калитку.
— Спрячься в смородине! — шипя, протолкнула она её к густому кусту. — Сиди и не шевелись!
— Ты же меня первая и сдашь! — выдохнула Дуся, уже не веря ни в какое спасение. — Ещё и радоваться будешь, как меня дед ремнём охаживает…
— Молчи! — отрезала Нюся и, не оглядываясь, вышла обратно на улицу, притворив за собой калитку.
«Вот и всё, — безнадёжно подумала Дуся, прижимаясь к колючим веткам и чувствуя, как со лба градом катится пот. — Сейчас она пальцем ткнёт в этот куст, скажет: она там! И дедов ремень… Ой!» Она зажмурилась, представляя себе эту жуткую картину.
— Нюська! — раздался прямо за забором хриплый голос деда Платона. — Дуську-то, Демидову дочь, не видала ли? Бестию такую?
Дуся замерла.
— Видала, дедушка Платон, — послышался спокойный, даже чуть ленивый голос Нюси.
«Ну, началось…»
— И где ж она, пострелиха? Мне бы её, для науки…
— Да вот туда побежала, — Нюся, видимо, махнула рукой в сторону, противоположную от своего двора. — В конец улицы так и метнулась. Меня так и сшибла, коленку разбила. Летела, будто её ветром подхватило.
— Ага… в конец улицы… Догоню! Не уйдёшь! — И тяжёлые шаги, сопровождаемые грозным ворчанием, затихли вдали.
Прошло несколько томительных минут. Потом калитка тихо скрипнула. Нюся вошла во двор. Лицо её было невозмутимо.
— Ну что, вылезай, хулиганка. Чего натворила-то? Чем так старого разозлила?
Дуся, всё ещё дрожа, выползла из укрытия. Её охватила странная смесь облегчения, стыда и всё того же, вечного раздражения.
— Ничего я особенного не натворила, — буркнула она, отводя глаза и пытаясь придать себе вид достоинства.
— Говори! А то как крикну сейчас деда Платона — он, гляди, недалеко ушёл.
— Ладно, ладно… Яблоки сорвала у него в саду. Всего-то два! Просто попробовать хотела — правда ли, что у него самые сладкие… У него яблок полно, а дед-то один живёт – зачем ему столько?
— И что, сладкие? — с непроницаемым лицом спросила Нюся.
Дуся растерянно кивнула.
— Чумовая ты, Дуська. Тебе своих мало? Не зазорно по чужим дворам лазить?
— А ты не поучай! — вспыхнула Дуся, чувствуя, что страх уже отступил, а на его место вернулась привычная спесь. — Я вообще-то старше тебя!
— На три месяца, — равнодушно заметила Нюся.
— Я на целый класс в школе старше! — Это был козырь, которым Дуся пользовалась при каждом удобном случае. Она родилась в августе, и её взяли в школу в семь лет. Нюся, ноябрьская, пошла в первый класс на год позже. И эта формальная разница была для Дуси источником бесконечной гордости. Она даже показала язык, с удовольствием дразня Нюсю.
Нюся лишь презрительно фыркнула.
— Ты что, язык мне показываешь? Я тебя, можно сказать, от лютой смерти спасла, а ты… Проваливай с моего двора!
Спор мог бы затянуться, но с улицы снова донёсся отдалённый, но яростный возглас деда Платона: «Всё равно найду! В землю уйдёшь — и то выковыряю!» Дуся испуганно шмыгнула к забору и, не прощаясь, юркнула в свою калитку.
Нюся после этого случая не разговаривала с Дусей целых две недели. Обиделась. И за разбитую коленку, которая заживала долго и нудно, и за это спесивое, неблагодарное поведение. Но две недели — это был предел. Жизнь в деревне была слишком тесной, чтобы всерьёз игнорировать соседа. Конфликт затухал, чтобы вспыхнуть по-новому, не менее важному поводу.
Так они и росли — две соседки, два противника. Их вражда стала частью деревенского пейзажа, таким же привычным, как стога сена на поле по осени.
Вот Дуся, уже подросток, выходит на улицу в новом платье, купленном к празднику.
— Нюська, глянь-ка, какое платьице мне родители справили! — кружилась она перед соседкой, и солнце играло в её длинных, заплетённых в тугую русую косу волосах.
Нюся, сидящая на завалинке с книжкой, подняла глаза. Взгляд её, быстрый и цепкий, скользнул по нарядному ситцу, а затем опустился к земле.
— Платьице-то ничего, — ответила она небрежно. — А вот туфельки-то твои… Гляди, подмётка отходит. Лучше бы тебе обновку для ног справили, стыдно в таких по деревне шествовать.
— Ах ты! — Дуся залилась краской с ног до головы. — Завидуешь ты мне, вот и всё! Сама-то всё в обносках сестринских ходишь!
— Сестрица моя вещи аккуратно носила, все её вещицы – целые и невредимые, не то, что твои штиблеты-развалюхи, — невозмутимо парировала Нюся, возвращаясь к чтению.
— Вот гадина, испортила мне настроение! – фыркнула Дуся и быстро удалилась прочь.
К пятнадцати годам обе девушки расцвели, каждая на свой лад. Дуся вытянулась, стала высокой и стройной, как молодая берёзка, с уже оформившейся, пышной грудью. Глаза её, голубые и чистые, как небо после дождя, смотрели на мир с вызывающей уверенностью.
А Нюся… Нюся не была такой статной, но в её округлых, мягких формах, в упругой поступи была своя, тёплая, земная притягательность. Но главным её оружием были глаза. Большие, миндалевидные, тёмно-карие, они могли быть насмешливыми, колючими, а иногда — очень глубокими и печальными. Смотреть в них напрямую было непросто.
И вот случилось то, что всколыхнуло всю деревню и особенно задело Дусю. Первой, на зависть всем, вышла замуж Нюся. И не за местного парня, а за Макара, красивого и работящего паренька из соседней Верхней Слободки.
Сватовство было быстрым: Макар объездил все окрестные деревни, многих девиц посмотрел, а остановил выбор на смуглой, курносой Нюсе с хитрющими вишнёвыми глазами. И она, на смотринах, опустив эти глаза, но украдкой наблюдая за статным женихом, дала согласие. Сыграли свадьбу шумно, до холодов, чтобы молодая успела обжиться в мужнином доме до зимы.
Дуся стояла у своего забора и смотрела, как подвода, убранная лентами, увозит Нюсю, её скромный скарб и приданое в другую деревню. В груди клокотало что-то тяжёлое и горькое. Нет, она не переживала по поводу отъезда соседки. Её тревожил факт того, что Нюся, вечная соперница, опередила её, вышла первой на финишную прямую взрослой, замужней жизни, — этот факт жёг изнутри.
Дуся вышла замуж на следующий год, по весне. Жених её, Мирон, был парнем тихим, но золотые руки имел — мог и дом срубить, и соху починить. Свадьба была не менее весёлой, и местные девчата завидовали Дусе, глядя на её ладного суженого. Казалось, вот он, новый этап. Разные дома, разные семьи, разные заботы. Прошлое с его дрязгами останется за порогом.
Утром после первой ночи в мужнином доме Дуся, ещё в лёгкой дымке счастья и новизны, вышла на крыльцо вдохнуть свежего воздуха. И услышала голос. Знакомый до боли, ехидный, проникающий в самое нутро голос, который, казалось, навсегда остался в прошлой жизни, за старой калиткой родительского дома.
— Ох, и заспалась же ты, соседушка! Солнце-то уже в зените! Так-то твой Мирон бабу в дом взял или тюфяк пуховый? Все бабы да молодки по дворам как шмели жужжат: коров подоили, скотину накормили, воды натаскали. А наша новая хозяйка только нос из терема явила. Так он, гляди, и выгонит тебя, ленивую такую! Вон, к родителям назад отправит!
Дуся замерла. Сердце её бешено заколотилось. Она боялась повернуть голову, надеялась, что это сон или наваждение. Нет, не может этого быть!
— Чего замолчала-то, голубушка? Аль не рада, что судьба нас опять свела? — раздался тот же голос, и в нём уже явственно звучал смех.
Дуся, преодолевая оцепенение, медленно повернулась. И увидела ЕЁ. Прямо за низким, свежеокрашенным забором, на соседнем крыльце, стояла Нюся. В переднике, с помелом в руках, и смотрела на неё всё тем же невыносимым, насмешливым, победным взглядом.
Судьба сыграла с ними злую шутку: они снова стали соседками. Теперь уже не просто девочками из соседних домов, а молодыми жёнами, хозяйками, соседками в новом, взрослом мире.
И всё началось сначала. Ссоры через забор, колкие замечания, вечное соревнование: у кого огород зеленее, у кого борщ наваристее, у кого вышивка на рушниках искуснее. Их мужья, Макар и Мирон, друзья по духу, только посмеивались, глядя на эти вечные бабьи перепалки.
Мужчины понимали, что это не настоящая злоба. Это — привычка. Это — форма общения, странная, своеобразная, но необходимая обеим, как воздух. Будто отмеряя шагами общий забор границы своих владений, они на самом деле отмеряли границы своих жизней, постоянно чувствуя рядом чужое, но до боли знакомое присутствие.
А потом, в разгар следующего лета, Нюся родила дочку. Первую неделю она почти не появлялась на улице, занятая хлопотами и новым, невероятным чувством материнства.
И, странное дело — в эти дни Дуся чувствовала себя потерянно. Она то и дело выходила во двор, будто по хозяйственной надобности, и задерживалась у забора, прислушиваясь к доносящимся из соседнего дома звукам — то ли к плачу младенца, то ли к убаюкивающей песне Нюси. В её душе боролись любопытство и привычное желание уколоть.
И вот Нюся, наконец, показалась на крыльце, не выспавшаяся, но с каким-то новым, мягким светом в глазах. Она аккуратно вынесла на солнышко закутанный в тоненькое одеяльце свёрточек.
Дуся не выдержала:
— Ну что, показывай своё сокровище-то. На кого похожа?
Нюся чуть отогнула край одеяльца.
— Тёмненькая… Глазёнки, как угольки. В меня, видать.
— А-а… — протянула Дуся, заглядывая. И не удержалась, старый, колючий сорняк прорвался сквозь наметившуюся было теплоту. — Только бы нравом, Нюська, в тебя не пошла. А то намучается потом народ с ней, как я с тобой всю жизнь маюсь.
Нюся подняла на неё глаза. Но в них не было привычной ехидцы или гнева, была лишь тень улыбки.
— А мой нрав, Дуська, неплох. Я со всеми лажу. — Она помолчала, глядя на спящее личико дочери. — Это только ты одна задевать меня мастерица. С пелёнок и до седых волос, видимо.
И странно — в словах этих не было обиды. Была лишь констатация факта, такого же незыблемого, как то, что солнце встаёт на востоке, а речка Подгоренка течёт под горой. Две жизни, два характера, два взгляда на мир, навеки сплетённые в один тугой, неразрывный узел соседства. И, стоя по разные стороны забора, они обе в глубине души понимали, что это — навсегда.