Завершение.
Извините удалила. Не хочет Савелий уходить
Зима держала мир в ледяных тисках, а в конце января — или, может, уже в феврале, время в те дни текло иначе — пришла непогода, какая бывает раз в поколение.
Три дня и три ночи бушевал ветер. Не просто ветер, а нечто живое, разгневанное, выворачивающее мир наизнанку. Он гудел в печных трубах, стонал в щелях старых стен, а в лесу… в лесу он был хозяином. Ели, вековые и непоколебимые, клонились до самой земли, как в глубоком поклоне. Их ветви трещали и плакали смолистыми слезами. А лес — весь лес — стонал. Это был не просто звук, а единый протяжный вздох, вырывающийся из каждой щели, каждой корневины, смешивающийся с воем ветра в одну древнюю, скорбную песню.
В такую погоду старики у печей качали головами и шептали: «Или колдун умирает, или дурак рождается». Примета старая, как холмы. И в ту ночь, как чувствовали все живые души в деревушке у леса, умирал — нет, не умирал, а уходил — Савелий Иванович.
Сам он лежал в горнице своей избы на краю села. Дыхание его было тихим, как шелест замерзших листьев. Он не боролся, не хрипел, а будто готовился к далекому пути. Из окна, если бы мог поднять голову, увидел бы только бешеную круговерть снега. Свет керосиновой лампы на столе едва отвоевывал у темноты маленький островок тепла, но за стеклом бушевала стихия, невидимая и всесокрушающая.
Тем, кому довелось в ту ночь быть в пути, запомнилось навсегда. Идти против такого ветра — все равно что плыть против горного потока. Путник, застигнутый в поле, не шел, а вгрызался в пространство. Шаг вперед — и два, а то и три, назад, сметаемый ледяной лавиной воздуха. Снег бил в лицо тысячами колючих игл, слепил, забирался за воротник, в рукава, превращал одежду в ледяной панцирь. На расстоянии вытянутой руки не было видно ничего: ни света в редких домах, ни желтого пятна фонаря у околицы — только белая, ревущая тьма. Мир сузился до размеров собственного тела, до борьбы за каждый вздох, до инстинктивного страха заблудиться в трех шагах от собственного крыльца.
А в горнице у Савелия Ивановича было тихо. Родные сидели у постели, но казалось, он их уже не видит. Взгляд его, мутный и безразличный еще утром, теперь был устремлен куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь метель, в самую гущу ревущей ночи. И в моменты затишья, когда ветер на секунду припадал к земле, чтобы набрать новую силу, на его лице появлялось странное, почти умиротворенное выражение.
Он слышал. Слышал, как стонет лес. И этот стон был ему знаком, как собственное дыхание. Он узнавал в нем голоса каждого дерева, которое когда-то посадил или обходил стороной, уважая его вековой покой. Ветер, который для других был лишь разрушительной силой, для него был полон смысла. Он шептал о далеких тундрах, с которых примчался, о запахе моря, о тайнах, которые хранят горные перевалы.
В самую глухую полночь ветер вдруг смолк. Наступила такая тишина, что в ушах звенело. Все в доме замерли. И в этой тишине Савелий Иванович тихо выдохнул. Выдох был долгим, спокойным, будто он наконец-то отпустил что-то очень тяжелое.
А потом ветер вернулся. Но это был уже другой ветер — не яростный, а скорее уставший, печальный. Он уже не выл, а гудел низко, под стать гулу земли, и медленно, нехотя, уносил с собой последние клочья облаков. К утру небо очистилось, и над застывшим, засыпанным по самые крыши миром взошло холодное, бриллиантовое солнце.
Савелия Ивановича нашли утром с легкой улыбкой на безжизненных губах. А на подоконнике, с внешней стороны замерзшего стекла, лежала маленькая, идеальной формы еловая шишка. Как она туда попала, на высоту человеческого роста, в такую бурю, никто объяснить не мог.
Непогода ушла так же внезапно, как и пришла. И в народе говорили потом, что это не колдун умирал той ночью. Это старый лесной дух, уставший от людского века, собирался в последнюю дорогу. А ветер и метель — это был его прощальный поклон, его последний, яростный и прекрасный танец с миром, который он так любил и который теперь навсегда отпускал. Уходил, а не умирал. Потому что такой, как он, не умирают. Они просто возвращается со стоном ветра, шелестом сосен, в тишину первого снега-становясь частью той вечной жизни, что бурлит за порогом человеческого понимания.
Конец