Глава 21
Звуки кабинета главного врача напоминали отголоски прежней, застойной эпохи. Плотное, монотонное тиканье больших настенных часов с маятником, доносившееся из глубины комнаты, словно диктовало неторопливый, но неумолимый ритм всему происходящему. За окном, приоткрытым для проветривания, слышалась нестройная, живая симфония райцентра: перебранка торговок на рынке, отдаленный гул школьной перемены, периодический скрежет тормозов старого автобуса. Сам кабинет был воплощением скромности, граничащей с убогостью: массивный, потертый временем деревянный стол, буквально утопающий под грудами папок, отчетов и пожелтевших от времени медицинских журналов; два простых стула для посетителей с протертой до дыр тканью; на стенах — дипломы в простых рамках, портрет президента и географическая карта района, испещренная пометками. Главный врач, Асланбек Алиевич, сидел за своим столом, и его усталое, интеллигентное лицо с глубокими морщинами вокруг глаз за очками выражало сложную смесь эмоций. Он только что выслушал предложение, которое за тридцать лет его работы здесь не поступало ни от кого — ни от чиновников, ни от местных бизнесменов. Его взгляд, полный естественного профессионального недоверия и искреннего изумления, был прикован к Шамилю.
«Вы хотите… взять на себя полное финансирование капитального ремонта всего детского отделения? От фундамента до крыши? И закупить не просто аппарат УЗИ, а современный цифровой аппарат экспертного класса с полным набором датчиков? Господин Мурадов, я, конечно, безмерно тронут таким вниманием, но… вы отдаете себе отчет в масштабах затрат? Это суммы, которые наша больница не видела за все время своего существования. Простите за прямоту, но у вас есть какой-то особый, личный интерес к нашему, прямо скажем, небогатому учреждению? Может, у вас здесь родственники лечатся?» — голос его звучал осторожно, выверяя каждое слово, пытаясь найти скрытый смысл, коммерческую выгоду или политический расчет.
Шамиль был морально готов к этому вопросу. Он сидел напротив, слегка откинувшись на спинку стула, в хорошем, дорогом, но нарочито скромном костюме темного цвета, без галстука. Его поза была спокойной, открытой, руки лежали на коленях, не выдавая внутреннего напряжения. «Асланбек Алиевич, мой отец, Имам Мурадов, недавно лежал здесь после инсульта. Я провел в этих стенах немало часов. Я своими глазами видел, в каких условиях приходится работать вашему персоналу и, что страшнее, в каких условиях вынуждены выздоравливать пациенты, особенно дети. Сырость, сквозняки, текущие краны, допотопное оборудование… У меня сейчас, слава Богу, есть финансовая возможность помочь. И я хочу это сделать. Я не ставлю никаких условий. Ни мемориальных досок с моей фамилией, ни упоминаний в газетах, ни льгот для моей семьи или знакомых. Мне нужно только одно: чтобы в палатах, где лежат маленькие земляки, было тепло, сухо, чисто и безопасно. Чтобы врачи, которые и так творят чудеса на голом энтузиазме, могли наконец-то поставить точный диагноз, имея под рукой не музейный экспонат, а современный инструмент. Все будет оформлено абсолютно прозрачно, через официальный благотворительный фонд «Возрождение», который я специально для таких целей регистрирую. Каждая копейка будет проведена по бухгалтерии, каждый этап работ будет документально подтвержден. Никаких серых схем, только чистая помощь. По закону».
Асланбек Алиевич медленно снял очки, положил их на стол и долго, молча, потер переносицу, словно пытаясь стереть усталость и неверие. Его лицо постепенно менялось: изумление сменялось растерянностью, затем в глазах вспыхнула искра чего-то похожего на надежду, давно забытую и потому такую хрупкую. «Это… это звучит как сказка. Как сценарий для телевизионного сюжета о добрых людях. Мы здесь столько лет пишем письма, обиваем пороги во всех кабинетах, выпрашиваем хотя бы деньги на краску для стен и на новые батареи… И всегда один ответ: «Денег нет, терпите». А тут вдруг… из ниоткуда…» Он встал, обходя массивный стол, и тяжелой, сухой, шершавой от частого мытья и антисептиков рукой крепко пожал руку Шамиля. В его рукопожатии была вся немота многолетнего отчаяния и внезапного облегчения. «От имени всего нашего измученного, но не сломленного коллектива, и, самое главное, от имени тех малышей, которые завтра, послезавтра будут лежать в этих палатах — низкий вам поклон. Земной. Вы даже представить не можете, что это для нас значит. Это не просто ремонт. Это… глоток чистого воздуха. Это доказательство, что мы не забыты, что наша работа кому-то нужна. Это надежда, которую мы почти потеряли».
Шамиль, отвечая на рукопожатие, позволил себе легкую, теплую улыбку. «Я представляю, Асланбек Алиевич. Я ведь сам здешний, корнями отсюда. Моя мать до сих пор вспоминает, как меня, трехлетнего сопляка, чудом вытащили в этом самом детском отделении от двусторонней пневмонии. Врач тогда, фамилию ее, к сожалению, не помню, но мама говорит, что она не отходила от меня сутки. Так что считайте это… возвращением долга. Долга благодарности этой земле, этим стенам и тем людям в белых халатах, которые здесь остаются, когда другие уезжают». Это была искусно вплетенная в повествование полуправда. Его действительно лечили здесь в раннем детстве, и это был удобный, благовидный предлог. Но истинная, сокровенная причина, пульсирующая в его груди, конечно же, была связана с другим человеком в белом халате, чьи шаги он мысленно ловил в коридорах этого здания.
Они погрузились в обсуждение скучных, но жизненно важных деталей. Главврач, заметно оживившись, достал старый план здания, показывал пальцем самые проблемные узлы: полностью прогнившие чугунные трубы в санузле, которые грозили потопом; протекающую насквозь крышу над палатой №3; старые, рассохшиеся деревянные рамы, из которых зимой дуло так, что на подоконниках иней стоял; убитую систему вентиляции. Шамиль внимательно слушал, делал пометки в блокноте, задавал уточняющие вопросы, предлагал современные, но практичные решения: не просто заменить трубы, а проложить новую разводку из современных материалов; не латать крышу, а сделать новую, с утеплением; поставить энергосберегающие стеклопакеты. Он пообещал, что уже в понедельник приедут его доверенные люди из Махачкалы — опытный прораб и педантичный сметчик, чтобы на месте составить детальную, пошаговую смету. Деньги на выбранный совместно с врачами аппарат УЗИ будут перечислены на расчетный счет больницы сразу же, как только будут готовы все необходимые документы и проведен тендер (формальный, но обязательный) на его закупку. «Мне придется отчитаться перед районной администрацией, — с некоторой обреченностью сказал главврач, — и, скорее всего, нас попросят осветить это событие в нашей районной газете «Голос гор». Без этого, к сожалению, никак, таковы порядки». Шамиль мягко, но очень настойчиво попросил: «Делайте, как положено по вашим правилам, Асланбек Алиевич. Но, если это в вашей власти, умоляю — без упоминания моего имени. Пусть будет просто «анонимный благотворитель», «помощь от земляков» или «вклад фонда «Возрождение». Я делаю это не для рекламы, не для улучшения имиджа. Честное слово. Мне не нужны почести». Главврач посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом, в котором читалось новое, глубокое уважение, и медленно кивнул: «Понял. Принято. Еще раз… от всего сердца, спасибо».
Выйдя из прохладной полутьмы кабинета в ярко освещенный солнцем коридор, Шамиль почувствовал неожиданное, щемящее облегчение, как будто сбросил с плеч часть многолетнего груза. Он сделал первый, реальный, осязаемый шаг. Не словами, не вздохами, а конкретным делом. Направляясь к выходу через длинный, полупустой коридор, который вел как раз в сторону детского и терапевтического отделений, он неожиданно, почти физически столкнулся с Аминой. Она вышла из одной из палат, неся в обеих руках высокую стопку толстенных, затертых медицинских карт, и, уткнувшись взглядом в верхнюю, не глядя под ноги, чуть не врезалась в него, едва не рассыпав всю кипу бумаг. «Осторожнее, пожалуйста!» — вырвалось у нее автоматическим, вымученно-вежливым тоном медсестры, привыкшей к суете. Подняв глаза, она узнала его, и все ее тело мгновенно, словно от удара током, напряглось, замерло. Дыхание перехватило. Но на этот раз Шамиль не позволил себе остолбенеть, не дал привычной волне вины и растерянности захлестнуть его. Он мягко, почти извиняясь, отступил на шаг, освобождая ей путь, и тихо, но очень четко произнес: «Виноват. Здравствуйте, Амина». Она молча, едва заметно кивнула, губы ее были плотно сжаты, и она сделала движение, чтобы пройти мимо, прижимая карты к груди, словно это был щит, защищающий ее от него. И в тот миг, когда она уже почти миновала его, он так же тихо, но так, чтобы она наверняка услышала, сказал ей вслед, глядя не на нее, а куда-то в пространство перед собой: «Ваш отец, Ибрагим, как себя чувствует? Слышал от нашей соседки, тети Патимат, что колено его опять разболелось после той старой травмы, когда он с горы летел».
Она остановилась. Не сразу, сделав еще пару шагов, но остановилась. Медленно обернулась. На ее всегда сдержанном, профессиональном лице промелькнуло неподдельное, ничем не прикрытое удивление. «Спасибо, ничего серьезного, — ответила она сдержанно, но уже без прежней ледяной брони в голосе. — Старое беспокоит. Мажет мазью, помогает». «В Москве, знаете, есть отличные специалисты-ортопеды, целый институт, — продолжил Шамиль, сохраняя нейтральный, участливый тон, как говорят с хорошими знакомыми. — Профессора, которые как раз занимаются такими застарелыми травмами. Если вдруг вам понадобится консультация, обследование или даже просто совет — я могу легко договориться, прислать рекомендации. Без всяких условий и обязательств, разумеется. Просто… как сосед, как земляк». Амина сжала губы еще сильнее, ее взгляд стал сложным, оценивающим, она как бы заново всматривалась в него. «Спасибо. Не надо. Мы как-нибудь сами, — произнесла она и на этот раз ушла не стремительно, сломя голову, а как-то задумчиво, чуть медленнее обычного. Он заговорил с ней не как кающийся грешник, не как проситель, а как нормальный, воспитанный человек, проявивший обычную человеческую заботу о ее семье, о ее отце. Это выбило ее из привычной, годами отточенной роли неприступной, глубоко обиженной женщины. Это был микроскопический, почти невидимый, но очень важный сдвиг в тончайших психологических настройках.
Через неделю в размеренную, почти сонную атмосферу районной больницы, привыкшую к тишине, прерываемой лишь шагами и приглушенными голосами, ворвалась новая, шумная, энергичная жизнь. Во двор въехали грузовики со строительными материалами, появилась бригада рабочих в ярких оранжевых жилетах, зазвенели отбойные молотки, загрохотали бетономешалки, завыли генераторы. Но это был не хаотичный, разрушительный шум, а упорядоченный, созидательный гул надежды. Весь медперсонал, особенно те, кто работал в детском отделении, ходил с просветленными, оживленными лицами, перешептывался, с надеждой поглядывая на раскопанный фундамент и новые пластиковые окна, которые уже подвозили. Шамиль приезжал регулярно, но без назойливости. Он общался с прорабом, обсуждал технические детали с главврачом, иногда просто стоял в стороне, прислонившись к стене, и наблюдал за процессом, его лицо было сосредоточенным и спокойным. И однажды, выйдя из кабинета главврача, он увидел ту самую картину: Амина, закончив свой обход, вышла из отделения и замерла в конце длинного коридора. Она не спешила уходить. Она стояла, скрестив руки на груди, и долго, с нескрываемым, живым, профессиональным интересом наблюдала, как рабочие мастерски, ловко монтируют новое, белое пластиковое окно в палате, где раньше лежали дети. На ее обычно строгом, закрытом лице, в уголках губ, промелькнуло что-то неуловимое, похожее на легкое одобрение, а может, даже на тень той самой, давно забытой улыбки. Для Шамиля это молчаливое наблюдение было дороже любых слов благодарности.
Примерно через неделю, за очередной чашкой крепкого, почти черного чая в своем кабинете, главврач, выглядевший заметно помолодевшим и посвежевшим, сказал, глядя на Шамиля поверх очков: «Знаете, ваш жест… он встряхнул не только стены и потолки. Он встряхнул людей. Все вдруг поверили, что не все еще прогнило и продалось, что бескорыстие и доброта еще не стали анахронизмом. И… он произвел сильнейшее впечатление на некоторых наших сотрудников. Особенно на самых принципиальных, самых… обидчивых и недоверчивых». Шамиль сделал вид, что не понимает прозрачного намека, и перевел разговор: «Главное, Асланбек Алиевич, чтобы после ремонта у вас в детском отделении хотя бы на треть снизился процент послеоперационных осложнений и простудных заболеваний. Чтобы детям было не страшно и не холодно лежать здесь. Чтобы они выздоравливали быстрее». «Конечно, конечно, — кивнул главврач. — Кстати, Амина Ибрагимовна вчера сама, по своей инициативе, ко мне подошла, что случается крайне редко. Спросила, правда ли, что спонсор — наш земляк и что он принципиально хочет остаться неизвестным, без всякой саморекламы. Я подтвердил. Она покачала головой, и знаете, что сказала? Сказала: «Редко сейчас такое. Чтобы от чистого сердца, без расчета, без пиара. Почти не встречается». Вот такие слова».
Эти слова, переданные главврачом его спокойным, неторопливым голосом, отозвались в Шамиле глухим, мощным, радостным ударом где-то под сердцем. «От чистого сердца». Она не знала и не могла знать, что это сердце уже много лет болело, тосковало и билось только для нее, только из-за нее. Но она сумела оценить и правильно интерпретировать сам поступок, его истинный, не озвученный мотив. Это был первый, крошечный, но невероятно прочный и значимый кирпичик в фундаменте того самого моста, который ему предстояло медленно, кропотливо, с бесконечным терпением восстанавливать — или, вернее, строить заново поверх руин старого, взорванного им же самим.
Глава 22
Звуки больницы, обычно представлявшие собой ровный, привычный гул, в тот день преобразились в тревожную, сбивчивую какофонию, полную острого, животного страха. Это был не плач ребенка от укола, а надрывный, хриплый, захлебывающийся вопль ужаса, доносящийся из приемного покоя. Привычная пятничная рутина в детском отделении, где ремонтные работы уже близились к завершению и пахло свежей штукатуркой и краской, была грубо, мгновенно разорвана чрезвычайной ситуацией. Из самого отдаленного, богом забытого высокогорного села, куда лишь раз в неделю ходил разбитый УАЗик, на полуразвалившейся «буханке», трясясь по ухабистой грунтовке, привезли мальчика лет восьми. У ребенка был тяжелейший, статусный приступ бронхиальной астмы, состояние, напрямую угрожающее жизни. Мальчик синел на глазах, его тонкая грудная клетка судорожно ходила ходуном, он хватал ртом воздух, который, казалось, не поступал в легкие, а в его широко раскрытых, полных немого ужаса глазах читалась паническая мольба о помощи. Нужен был срочно специальный ингаляционный аппарат — не просто небулайзер, а компрессорный небулайзер определенной модели, способный распылять лекарство до нужной фракции, — и конкретные, сильнодействующие бронхолитики и гормональные препараты, которых в скудных запасах маленькой районной больницы не оказалось. Ближайшее место, где все это можно было найти, — крупные аптеки и склады медтехники в Махачкале, в трех, а то и четырех часах езды по опасному горному серпантину. Единственная машина скорой помощи была в другом, не менее срочном рейсе, на вызове в соседнем районе, и диспетчер безнадежно разводил руками. Родители мальчика, бедные, изможденные тяжелым трудом чабаны, с лицами, искаженными от беспомощности и отчаяния, метались по узкому коридору, хватая за руки любого человека в белом халате, падая перед ними на колени, их гортанная, прерывистая речь тонула в общем гуле паники.
Дежурный врач, молодая женщина, недавно после института, уже на грани истерики, влетела, не постучав, в кабинет к главврачу. Ее голос срывался: «Асланбек Алиевич, ребенок в реанимации, но наши методы не помогают! Нужен небулайзер и Сальбутамол с Пульмикортом, а у нас только старые запасы! Скорая неизвестно когда!» Ситуация была критической, на грани: традиционные инъекции и ингаляции из допотопного аппарата не давали эффекта, ребенок медленно задыхался, и каждая потерянная минута неумолимо приближала трагический финал.
Амина, находившаяся в это время на своем посту в терапевтическом отделении, услышала непривычный шум, крики, плач. Выйдя в коридор, она мгновенно, опытным взглядом медсестры, оценила обстановку. Не раздумывая, она бросилась к телефону на посту. Ее пальцы, холодные и цепкие, быстро набирали номера: всех знакомых таксистов, частных водителей с вместительными машинами, диспетчера местного автопарка, даже коменданта соседней воинской части, с которым у больницы были давние, неформальные связи. Ответы были одинаково безнадежными: свободных машин нет, частники боятся ночной горной дороги, военные не могут выделить транспорт без письменного приказа из штаба округа, на согласование которого уйдут часы. Время текло сквозь пальцы, как песок. И тогда, стиснув зубы так, что на скулах выступили белые пятна, она приняла единственно возможное в этой ситуации решение. Она почти побежала по коридору, ее белый халат развевался, как знамя, и ворвалась в кабинет главврача, где шло жаркое, бесплодное, полное отчаяния обсуждение. «Асланбек Алиевич, я сама повезу мать в Махачкалу. На своей машине. У меня «девятка», я ее вчера проверяла, масло поменяла. Мы привезем и аппарат, и все лекарства. Я знаю точно, в какой аптеке на проспекте есть нужные препараты, и где склад медтехники, который работает ночью». Главврач, бледный как полотно, с крупными каплями пота на лбу, посмотрел на нее как на сумасшедшую: «Амина, ты с ума сошла? Это же три с половиной, а то и четыре часа в одну сторону только по асфальту! А там еще двадцать километров грунтовки до села! Дорога ночью, горный серпантин, одни фуры с бешеными водилами! Это чистое самоубийство! Я не могу тебе этого позволить!» «А ребенку еще опаснее сидеть здесь и ждать, когда ему станет легче! — отрезала Амина, ее глаза горели холодным, стальным огнем решимости. — Я хороший водитель, я эту дорогу знаю как свои пять пальцев, я ездила по ней и ночью, и в дождь. У меня нет другого выбора. Дайте мне список препаратов и деньги из кассы экстренной помощи. Я еду».
Шамиль в это время как раз заканчивал вечерний разговор со своим прорабом у своего мощного, темного внедорожника, припаркованного в тени у главного входа в больницу. Он собирался уже уезжать в аул, к отцу. Его внимание привлекла необычная, лихорадочная суета: к крыльцу подбежала одна из молодых медсестер, что-то дико кричала санитару, ее лицо было искажено чистым, неподдельным страхом. Любопытство, смешанное с каким-то внутренним, тревожным предчувствием, заставило его подойти. «Что случилось?» — спросил он, и его спокойный, низкий голос, казалось, на миг прорезал панику. Медсестра, узнав его, схватила его за рукав, и сквозь слезы, захлебываясь, выпалила про мальчика-астматика, про отсутствие жизненно важных лекарств и аппарата, про то, что Амина Ибрагимовна собирается ехать одна, ночью, на своей старой «девятке». Шамиль не раздумывал ни доли секунды. Он резко, почти грубо, высвободил рукав, развернулся на каблуках и большими, решительными шагами вошел в здание больницы, его лицо стало жестким, собранным. В полутемном коридоре у кабинета главврача он застал напряженную сцену: Амина, сжав кулаки, что-то горячо, почти агрессивно доказывала, а главврач, разводя руками, пытался ее остановить, его голос звучал умоляюще.
Шамиль вошел в их круг, его присутствие было физически ощутимым. Его голос прозвучал негромко, но с такой железной, не допускающей возражений интонацией, что на миг воцарилась тишина: «Я повезу. Сейчас же». Амина резко, будто ее ударили, обернулась. Увидев его, она на миг замерла, и в ее глазах, таких темных и глубоких, промелькнула целая буря противоречивых чувств: дикое, яростное сопротивление, глухое, застарелое недоверие, гнев от того, что он снова, как всегда, появляется в самый неподходящий момент и пытается все взять под контроль… но в самой глубине, среди этого урагана, мелькнула крошечная, непроизвольная, отчаянная искра надежды. «Нет. Мы справимся сами», — выдавила она, но в ее голосе уже не было прежней, стальной, несгибаемой уверенности, он дрогнул. «У меня джип. Полный привод, новый, надежный, с усиленной подвеской. Он в десять раз безопаснее вашей «девятки» на этом серпантине, особенно ночью, в тумане. И он в три раза быстрее, у него мощность. Я знаю каждую выбоину, каждый опасный поворот на этой дороге до Махачкалы, я гонял по ней еще пацаном. У меня есть спутниковый телефон, рация, аптечка, даже огнетушитель. Каждая минута на счету. Ребенок может не выдержать. Это не время для принципов, гордости и старых обид, Амина. Речь идет о жизни. Одна жизнь». Главврач, облегченно, почти стоном выдохнув, тут же поддержал: «Шамиль Имамович абсолютно прав! Это единственный разумный, быстрый и безопасный вариант! Амина, ради Бога, соглашайся! У нас нет другого выхода!»
Амина посмотрела на Шамиля долгим, тяжелым, испытующим взглядом, словно пытаясь прочитать в его глазах истинные мотивы. Потом ее взгляд скользнул мимо него, дальше, в полуоткрытую дверь палаты реанимации, откуда доносился тот самый ужасающий, хриплый, прерывистый звук — борьба за воздух. Она стиснула зубы так, что послышался скрежет, и сделала одно короткое, резкое, почти кивающее движение головой. «Я еду с вами. Я должна получить лекарства и аппарат, я знаю точные дозировки, торговые названия и модели. Без меня вы можете купить не то». «Садитесь», — просто сказал Шамиль, и в этом слове не было торжества, только сосредоточенная готовность.
Они помчались, вырвавшись из тихих улиц райцентра на темную, извилистую трассу. В салоне, кроме них, была мать ребенка, немолодая, исхудавшая женщина в темном платке, которая сидела сзади, беспрестанно плакала, причитала на своем горном диалекте и шептала молитвы, сжимая в руках потрепанный носовой платок. Первые полчаса, даже сорок минут пути царила гнетущая, давящая тишина, нарушаемая только монотонным ревом двигателя на подъемах, свистом ветра в щелях и приглушенными рыданиями с заднего сиденья. Шамиль вел машину с предельной концентрацией, как гонщик на сложнейшем треке: быстро, но плавно, предугадывая каждый поворот, мастерски, почти на автопилоте, обгоняя тихоходные, опасные фуры на узких, плохо освещенных участках. Его руки крепко держали руль, взгляд был прикован к полосе света фар, выхватывающей из темноты куски асфальта, отбойники, придорожные кресты. Амина сидела рядом, сжав руки на коленях так, что костяшки пальцев побелели, уставившись в темный, бездонный прямоугольник лобового стекла, за которым мелькали редкие огни одиноких домиков и силуэты гор.
Когда они наконец вырвались на относительно длинный и прямой участок трассы, заговорила мать, обращаясь, казалось, в пустоту, сквозь слезы: «Спасибо вам… Да хранит вас Аллах и ваши семьи… Если бы не вы, мой мальчик…» Шамиль, не отрывая глаз от дороги, ответил твердо, почти по-командирски: «Все будет хорошо. Мы успеем. Сейчас главное — не паниковать и верить. Нам всем». Амина вдруг, тихо, словно разговаривая сама с собой, сквозь зубы произнесла: «Вы не должны были вмешиваться. Я бы справилась». Шамиль не стал вступать в препирательства, его ответ был прост и беспощаден: «А вы не должны были рисковать своей жизнью на разбитой, непредсказуемой машине. Жизнь этого ребенка, его шанс на спасение — важнее наших с вами амбиций, обид и принципов. В данный момент это единственное, что имеет значение». «Это моя работа. Мой профессиональный и человеческий долг», — прошептала она, но уже без прежней убежденности. «А это мой долг, — парировал он, и в его голосе впервые прозвучала сдержанная, но ясная страсть. — Перед… всеми, кто здесь, на этой земле, нуждается в помощи, а помощи ждать неоткуда. Я много лет был вдали, занимался своими делами, строил карьеру. Теперь я здесь. И если я могу помочь — я должен это сделать. Не из чувства вины. Из чувства ответственности».
Около часа они ехали в почти полной тишине, только рев мотора и шум ветра были их спутниками. Напряжение в салоне немного спало, сменившись усталой сосредоточенностью. Тогда Шамиль, все так же глядя на убегающую вперед дорогу, осторожно, как бы между делом, спросил: «Как твой отец? Колено меньше беспокоит после тех холодов?» Амина, после небольшой, но очень заметной паузы, ответила ровно, без вызова: «Лучше. Спасибо, что спросили». Это был не отпор, не «отстань, не лезь в мою жизнь». Это был нормальный,