Оля вышла из отдела кадров, и ноги ее вдруг стали ватными, предательски подкосились, так что она, сползая по шершавой, выкрашенной масляной краской стене, медленно осела на пол, не в силах удержать равновесие. Холод бетонного пола через тонкую ткань комбинезона сразу проник в тело, заставив ее содрогнуться. В ушах стоял оглушительный звон, перекрывающий даже отдаленный гул цеха, а перед глазами плыли круги — то ли от слабости, то ли от накативших, но невыплаканных слез. Плакать здесь, на виду у всех, она не могла, хотя внутри все кричало от унижения и несправедливости.
Оля только что выслушала казенные слова от сотрудницы отдела кадров, женщины по имени Валентина Петровна, которая, избегая смотреть ей прямо в глаза и, перебирая какие-то бумажки на столе, говорила что-то про систематическое невыполнение норм, про нарушения трудовой дисциплины. Про то, что руководство завода вынуждено принять такие непростые кадровые решения, и все это звучало длинными, заученными фразами, в которых не было ни капли правды.
— Вы должны понимать, Ольга Николаевна, — говорила Валентина Петровна, глядя куда-то мимо нее, в угол, где стоял сломанный стул, — мы исходим из производственной необходимости и данных вашей ежедневной выработки, которые, к сожалению, уже несколько месяцев не соответствуют плановым показателям. Факты есть факты, и приказ уже подписан, так что вам остается только забрать трудовую книжку и расчет, который вам выдадут в бухгалтерии.
Оля пыталась что-то возразить, пробормотать, что она всегда выполняла норму, что мастер Людмила Степановна может это подтвердить, но кадровица лишь тяжело вздохнула, пожевав тонкими, бескровными губами, и протянула ей на подпись какие-то бумаги, сказав, что спорить бесполезно, приказ директора, и все уже решено.
Несколько месяцев прошло с момента разговора с Максимом. Они больше не виделись, и Оля затаилась. Она старательно утягивала растущий живот, сама не зная, на что надеется. Не встала на учет по беременности, вообще ничего не предпринимала. Работала и, возвращаясь в общежитие, валялась на кровати. Просто валялась, без мыслей в голове. Хотя нет, мысли все таки были. О нем.. о Максиме. Он не делал попыток увидеться с ней, не появлялся в цеху, но он ведь знал, что она там. Знал и.. что...
И вот теперь девушка сидела на холодном полу в пустом, слабо освещенном коридоре, прислонившись головой к стене и чувствуя, как подступает тошнота — то ли от раннего токсикоза, то ли от шока. Оля думала о том, что Максим принял решение, он вышвырнул ее, как ненужную ветошь, с этой работы, которая была для нее единственной опорой в жизни, и даже не потрудился придумать правдоподобную причину.
Она чувствовала, как внутри, под туго натянутым комбинезоном, шевельнулся плод, как напоминание о том, что теперь она одна, с этим ребенком под сердцем, без работы, без денег, без будущего. Мимо нее, шаркая подошвой по бетонному полу, пробежал кто-то. Затем шаги замерли, и над ней склонилась чья-то тень.
— Оля? Ты чего тут сидишь? Что случилось?
Она подняла глаза и увидела знакомое лицо — молодого парня из соседнего цеха, того самого Сашки, который подмигивал ей в столовой. Он был высоким, широкоплечим, с открытым, добродушным лицом и светлыми, чуть растрепанными волосами, выбивающимися из-под рабочей кепки. Сейчас его обычно веселые глаза смотрели на нее с беспокойством и испугом. Оля всегда была бледной, но сейчас ее бледность была неестественной, мертвенной, как у восковой фигуры, а губы посерели.
— Ничего, иди, иди, — прошептала она, пытаясь встать, опираясь ладонью о стену, но ноги не слушались, подкашивались в коленях. — Все нормально.
— Да какой нормально, ты вся трясешься, — парень присел рядом, хотел взять ее за руку, но она резко отдернула ее, спрятав за спину. — Тебя что, уволили? Я слышал что-то…
— Уволили, — выдавила она из себя.
Сашка покачал головой, и на его лице появилось искреннее недоумение и злость.
— Да за что? Ты же нормы выполняла, никогда не опаздывала, я сам видел!
Оля лишь мотала головой, не в силах объяснить. Да и не хотела, чтобы этот симпатичный, простой парень узнал всю правду о ней, о ее связи с директором, о беременности. Ей было стыдно до боли.
Она с усилием оттолкнулась от стены, выпрямилась и, не глядя на Сашку, неуверенно поплелась по коридору. Сначала в сторону раздевалок, где в шкафчике лежали ее уличные вещи и сменная обувь. Пройдя несколько шагов, вдруг резко свернула в противоположную сторону, будто приняв какое-то отчаянное решение. Она пойдет к нему, к Максиму Сергеевичу, спросит его лично, как он мог так поступить? Ведь она же носит его ребенка, он не имеет права, он должен ее выслушать, должен все понять и все исправить.
Оля шла быстро, почти бежала по длинным, запутанным заводским коридорам, мимо запертых дверей кабинетов, мимо плакатов с лозунгами про перевыполнение плана, мимо окон, в которые лился тусклый дневной свет, и наконец очутилась перед тяжелой, обитой темной кожей дверью с латунной табличкой «Приемная директора». Оля, не раздумывая, толкнула ее.
В небольшой комнате за строгим письменным столом, заваленным бумагами, сидела женщина лет сорока — секретарь директора, Ирина Викторовна. Она была одета в элегантный костюм, волосы уложены в тугую, безупречную прическу, а лицо ее, хотя и не лишенное приятности, выражало степенность и холодную вежливость.
Увидев Олю, запыхавшуюся, бледную, в рабочем комбинезоне, Ирина Викторовна слегка приподняла тонко выщипанные брови.
— Вы по какому вопросу? Максим Сергеевич занят, у него совещание.
— Мне нужно его увидеть, — проговорила Оля, и голос ее дрожал. — Срочно. Это личное.
— Все личные вопросы по предварительной записи, — секретарь уже опустила глаза на бумаги, демонстративно показывая, что разговор окончен. — Запишитесь на прием на следующей неделе, может, будет окно.
— Я не могу ждать до следующей недели, мне нужно сейчас! — Оля сделала шаг к закрытой двери кабинета директора, и Ирина Викторовна мгновенно встала, блокируя ей путь.
— Девушка, что вы себе позволяете? Вы кто вообще, с какого цеха? К Максиму Сергеевичу так просто не приходят, он директор завода. Уходите, пока я не вызвала охрану.
— Но вы не понимаете, я должна с ним поговорить! — Оля попыталась обойти секретаршу, та схватила ее за рукав комбинезона, и между ними завязалась короткая, нелепая борьба, в которой Оля, ослабленная и растерянная, не имела никаких шансов.
Ирина Викторовна, крепкая и решительная, буквально вытолкала ее в коридор, придерживая дверь ногой.
— Вот это нахалка! — бросила она уже в захлопывающуюся дверь. — И чтобы я тебя здесь больше не видела!
Дверь закрылась, и Оля осталась одна в пустом коридоре, с трясущимися руками и горящими от унижения щеками. Она постояла так минуту, потом медленно, как робот, побрела обратно, к раздевалке. Мысли путались, в голове стоял туман. И лишь одно было яснее ясного: ее уволил он, Максим. Это был его приказ, его решение избавиться от нее, как от надоевшей игрушки, которая вдруг стала слишком проблемной.
* * *
Максим внезапно к ней охладел. Это было незаметно поначалу, но Оля почувствовала сразу, сердцем. Он стал реже подкарауливать ее после смены, а если и приезжал, то без того пыла, той страсти, которая была в первые два месяца, когда он, казалось, не мог насмотреться на нее, не мог насытиться. Тогда он жадно, почти грубо прикасался к ней, и Оля, хоть и робела, но отвечала ему. Потому что к тому времени уже почти убедила себя, что любит этого взрослого, уверенного мужчину, и что он к ней тоже не безразличен, раз тратит на нее столько времени и внимания.
О его жене они никогда не разговаривали, это была негласная запретная тема, но Оля в глубине души лелеяла надежду, что Максим со временем разведется. Не просто же так он усадил ее в машину и стал ее первым мужчиной?
Максим очень удивился, когда это понял. Она помнила тот вечер, когда все случилось в первый раз: он, запыхавшийся, отстранился от нее и вдруг спросил, сдавленным голосом:
— Ты что, это… того… у тебя никого не было?
Оля, смущенная до предела, лишь молча кивнула, уткнувшись лицом в кожаную обивку сиденья, боясь смотреть на него, боясь говорить. Он долго молчал, потом тяжело вздохнул.
— Да, никого, — прошептала она наконец. — Я один раз только встречалась с Колькой из техникума, но он не серьезный был, у нас не дошло…
На ее бледном лице проступила тогда такая густая краска, что она вся запылала, как маков цвет. Максим тоже немного смутился, потрепал ее по щеке и сказал:
— Ну ты даешь, Олечка…
Он сразу отвез ее к общежитию, но на следующий день приехал снова, и их отношения продолжались, страстные, тайные. И Оля начала надеяться. Да, она наивно надеялась....
Два месяца он приезжал к ней почти каждый вечер, а потом внезапно охладел, стал появляться реже, раз в неделю, а то и реже. Вот именно тогда-то Оля и поняла, что с ней что-то не так, что в ее теле происходят странные, пугающие перемены. Обычно здоровая, не испытывающая никаких недомоганий девушка, которая даже простудой болела редко, внезапно почувствовала тошноту по утрам. Несильную, но настойчивую, и цикл, который всегда был точным, как часы, вдруг сбился. Она начала вспоминать, когда приходили женские дни в последний раз, и похолодела. Так была взбудоражена новыми отношениями, так поглощена своими чувствами и мыслями о Максиме, что совсем об этом забыла, а ведь уже второй месяц пошел...
Получалось, что она забеременела почти в самом начале, во вторую или третью их встречу. Она же была неискушенная в таких вопросах, думала, что о предохранении подумает он, взрослый, опытный мужчина. А Максим, видимо, расслабился, поняв, что у девушки никого до него не было, и о каких-то заболеваниях не может идти речи. А уж об остальном она должна думать сама. Он же говорил ей быть современней...
А Оля...
Оля сначала пришла в ужас, когда осознала возможную причину недомоганий, а потом ее охватило сладкое, тревожное томление — она станет мамой, Максим папой. Возможно, теперь, теперь все будет очень серьезно. Он не сможет просто так отвернуться от нее, если узнает о ребенке.
Девушка слышала разговоры на заводе и знала, что у директора детей нет, хотя сама у Максима об этом спросить робела, боялась показаться навязчивой. У них с женой нет детей. И, возможно, возможно… Дальше она не хотела даже думать, боясь сглазить эту хрупкую надежду.
К разговору с Максимом она готовилась очень тщательно. Каждый день ходила на завод в нарядном платье и даже прихорашивалась. Взяла у соседки по комнате общежития, веселой и шумной Ленки, тушь для ресниц и подвела глаза, отчего они казались еще больше, еще печальнее.
— Ой, ты куда так нарядилась? — удивилась тогда Ленка, разглядывая ее. — На свидание, что ли? Али директора нашего снова в коридоре ловить собралась? — Она подмигнула, потому что в цеху уже поползли шепотки про то, что Ряхова неспроста такая бледная и задумчивая, и что директор как-то слишком пристально на нее смотрел во время своего обхода.
— Отстань, — смущенно буркнула Оля, отворачиваясь к маленькому зеркальцу, приколотому к стене. — Просто надоело в комбинезоне ходить, хочу по-человечески выглядеть.
— Ну-ну, — протянула Ленка, закуривая у открытого окна. — Только смотри, осторожней там. С такими, как наш Максим Сергеевич, заигрывать не стоит. Он тот еще кобель, по взгляду видно.
Оля ничего не ответила, только гуще накрасила ресницы. Она не хотела верить в плохое, хотела быть красивой, когда скажет ему о ребенке. Хотела, чтобы он увидел ее не просто работницей, а женщиной, будущей матерью его ребенка.
Но Максим все не приезжал. Каждый день, выходя с проходной, Оля искала глазами его черную иномарку, но ее не было, и надежда таяла с каждым днем. И вот спустя две недели, когда Оля уже перестала одевать платье и снова ходила на работу в джинсах, он вдруг подъехал. Как всегда, в двух кварталах от завода, и, как всегда, быстро кивнул головой, не глядя на нее.
Оля уже знала правила — не подходить сразу, посмотреть по сторонам, затем быстро подбежать и нырнуть в салон, чтобы никто не заметил. Она так и сделала.
Машина плавно тронулась, описала полукруг и повернула на перекрестке, увозя ее в знакомую лесополосу. Ни Оля, ни директор завода не заметили в тот вечер мастера по цеху Людмилу Степановну, которая как раз вышла с работы и задумчиво шла к автобусной остановке. Суровая женщина лишь осуждающе покачала головой, увидев, как Ряхова прыгнула в машину к директору.
«Эх, девчушка, куда ж ты лезешь, зачем? — пронеслось у нее в голове. — Погубишь ты себя, дура бестолковая…»
Людмила Степановна была женщиной одинокой, жизнь ее не баловала. Десять лет назад в автокатастрофе погибла ее единственная дочь. Муж этого не выдержал, запил и вскоре ушел к другой, оставив ее одну с этой огромной, непрожитой болью. К Оле Ряховой она относилась почти по-матерински, жалела ее, скромную.
И вдруг такая картина — эта самая Оля, прикидывающаяся простушкой, прыгает в машину к женатому директору.
А с другой стороны, это не ее дело, не ее забота. У каждого свой крест, своя дорога. Людмила Степановна пошла к остановке, иногда кивая своим невеселым мыслям.
А Оля в машине не могла больше ждать. Напряжение последних дней переполняло ее, и, еле дождавшись, пока они выедут за город, она выпалила, уставившись в лобовое стекло:
— Максим, я беременна.
Мужчина как раз поворачивал на грунтовую дорогу, ведущую в лес, и вдруг резко, до скрежета, нажал на тормоз. Автомобиль дернулся, его занесло на мокром после недавнего дождя асфальте, создав аварийную ситуацию. Сзади раздался резкий, негодующий гудок какого-то грузовика.
— Что? Что ты говоришь? — сказал мужчина, не сразу, а как будто переварив услышанное. Затем заорал на весь салон, так что Оля вздрогнула и прижалась к дверце.
— Какая еще беременность! Ты с ума сошла?
Он резко тронулся с места, мчался по лесной дороге, так что ветки хлестали по стеклам. Оля молчала, моргая глазами. Максим злился, это было видно по всему: по тому, как он стучал костяшками пальцев по рулю, как сжимал и разжимал челюсть, как резко дышал, будто только что пробежал стометровку. Он ругался, не стесняясь в выражениях, обвинял ее в том, что она дура, что он надеялся, что она в состоянии подумать о подобных последствиях, что она, наверное, специально все это подстроила.
— Да нет же, нет, — лепетала Оля, и слезы уже текли по ее щекам, оставляя мокрые полосы. — Я не специально, я же не знала, как это бывает. Я думала, ты… ты позаботишься…
— Я? — он фыркнул, свернув на знакомую поляну и заглушив двигатель. — Я должен был позаботиться? Ты взрослая девка, сама должна была головой думать!
Он выскочил из машины, хлопнув дверью, прошелся по мокрой траве, закурил. Потом вернулся, распахнул дверь со стороны Оли и, наклонившись, приказал, глядя на нее сверху вниз:
— Слушай сюда. Ты избавишься от этого ребенка. Быстро и без глупостей. Поняла?
Оля смотрела на него широко раскрытыми глазами, не веря своим ушам. Она почему-то ждала совсем другой реакции — может, удивления, растерянности, но не этой злобы.
— Но я… я думаю, уже поздно, — прошептала она. — Я читала, что после двух месяцев уже…
— Я тебе дам поздно! — он снова закричал, и его лицо, обычно такое солидное и спокойное, исказилось гримасой ярости. — Только попробуй сохранить его! Я тебе такую жизнь устрою, что сама побежишь на аборт! Ты думаешь, я позволю какой-то деревенской дуре портить мне жизнь? У меня карьера, жена! Ты для меня просто мимолетное развлечение, поняла? Развлечение!
Каждое его слово било, как ножом. Оля расплакалась, уже не сдерживаясь, рыдая навзрыд, заткнув уши ладонями, чтобы не слышать эту жестокость. Она выскочила из автомобиля, побежала прочь, вглубь леса, спотыкаясь о корни, хватая ртом влажный воздух, не видя дороги, не слыша ничего, кроме собственных рыданий и стука сердца. Она бежала, пока не упала, споткнувшись о поваленное дерево, и лежала там, на мокрой земле, среди папоротников и прошлогодней листвы, и чувствовала себя уничтоженной, ненужной никому в этом мире.
А директор, Максим Сергеевич Севастьянов, не стал ее искать, не стал звать. Он просто сел в машину, резко развернулся и уехал, оставив ее одну в темнеющем лесу.
* * *
Максим ехал домой, нервно похлопывая по рулю и думая о том, что девчонка ему уже порядком надоела. Стала слишком навязчивой, слишком серьезно все воспринимала, а теперь еще и беременность, черт бы ее побрал!
Он вспоминал свой утренний диалог с женой. Тамара, всегда подозрительная и ревнивая, обычно придиралась к нему за завтраком, спрашивала, где он опять пропадал вечером, на что Максим, как всегда, оправдывался совещаниями и проверками. Но сегодня Тома казалась счастливой, даже сияющей, и, когда он уже собирался уходить, взяла его за руку и тихо сказала:
— Макс, у нас получилось. Я точно беременна. Вчера была у врача, все подтвердилось.
И в этот самый момент Максим даже усмехнулся, подумав, какая ирония судьбы — столько лет они с Тамарой жили бездетно, а тут сразу две беременности, от двух разных женщин.
Но в отличие от этой пигалицы, беременность Тамары была все-таки запланированной, желанной, по крайней мере, для его жены. А для него… для него это было скорее облегчением, потому что теперь у Тамары будет чем заняться, она перестанет терроризировать его своими подозрениями и истериками.
Дорога домой пролетела незаметно. Максим думал о том, как поступить с Олей. Если она быстро решит свою проблему, сделает аборт и не будет больше докучать, то можно будет ее оставить на заводе, хотя уже и не хотелось. Надоело, да и рискованно, кто знает, что у нее на уме. А если не решит… тогда уволить, без разговоров, чтобы и духу ее не было.
Мужчина подъехал к хорошему, новому дому в центре города, поднялся на девятый этаж в свою четырехкомнатную квартиру, пахнущую новой мебелью и ароматическими свечами, которые любила Тамара. Его встретила жена — уже в халате, с нанесенной на лицо питательной маской, и сразу начала придираться: почему опять задержался, с кем был. Они слегка повздорили. Тамара орала, что он вечно ее расстраивает, а ей сейчас нельзя волноваться, это вредно для ребенка. Максим, скрипя зубами, извинился и поцеловал ее в щеку, хотя внутри кипел злостью и на жену, и на Олю, и на всю эту ситуацию, которая вышла из-под контроля.
* * *
А в это самое время Оля выходила из леса. На улице уже совсем стемнело, и редкие фонари освещали пустынное шоссе, ведущее обратно к городу. Она шла по обочине, потерянная, разбитая, и ее шатало так, что временами она выходила на проезжую часть. Водители, пугаясь этой пошатывающейся фигуры, резко сигналили и объезжали ее, выкрикивая в окна ругательства. Она не реагировала, шла дальше, уставившись в темноту перед собой. И только один дальнобойщик остановил свою фуру, высунулся из кабины и спросил прокуренным голосом:
— Эй, девчуля, что с тобой? Ты чего по дороге бродишь? Тебя не сбил кто?
Оля отрицательно покачала головой, но дальнобойщик не спешил уезжать.
— Садись, подвезу до города. А то тут темно, нехорошо одной.
Но она опять покачала головой и пошла дальше. Водитель, пожав плечами, тронулся, бросив на нее через зеркало заднего вида сочувственный взгляд.
Добраться до общежития Оле удалось только глубокой ночью; она вошла в свою комнату, где уже спала Ленка, легла на кровать лицом к стене и зарыдала так отчаянно, что все тело сотрясалось от рыданий. Ленка проснулась, спросонок спросила:
— Оль, ты что? Что случилось-то?
Оля ничего не ответила, только плакала, плакала без остановки, всю ночь, не смыкая глаз, глядя в темноту и чувствуя, как внутри нее, под сердцем, живет и растет что-то, что теперь стало не радостью, а источником боли и страха. Под утро она приняла решение — пойдет на прерывание беременности. Раз он так хочет, раз он так сказал, у нее нет другого выхода. Но утром проснулась с температурой, с ознобом — на нервной почве ей стало плохо, и пришлось идти в заводскую поликлинику, где она оформила больничный.
Больше недели она отлеживалась в своей комнате общежития, глядя в потрескавшуюся стену и почти не разговаривая с Ленкой, которая сначала пыталась расспрашивать, потом махнула рукой и оставила ее в покое. Оле так не хотелось прерывать беременность. Каждый день она внутренне боролась с собой, прислушивалась к своим ощущениям, и когда наконец, собрав волю в кулак, пошла в женскую консультацию, там, после осмотра, пожилая врач покачала головой и сказала:
— Деточка, ты что, так поздно спохватилась? У тебя уже больше двенадцати недель, срок приличный. Да и состояние у тебя… Сейчас прерывание — это уже мини-роды, серьезная процедура, нужны показания. Родители твои где? Муж?
Оля опустила голову, и врач вздохнула, стянула с рук перчатки.
— Подумай еще, — сказала она мягче. — Ребеночек-то уже сформировался, сердце бьется…
Но Оля уже не слышала дальнейших слов, она вышла из кабинета, прошла по коридору, вышла на улицу, понимая, что зашла в тупик, из которого нет выхода, И что теперь ей придется рожать ребенка, которого никто не ждал.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...