От автора: Если вы впервые читаете подобный рассказ, то лучше вам начать с первой части и познакомиться с главными героями поближе.
Часть первая: https://dzen.ru/a/aXmTynCX6wY2ud4b?share_to=link
Дорога к монастырю шла знакомая Иоанну до боли. Не телом — памятью. Каждый поворот отзывался чем-то давно забытым: скрипом ворот, хриплым смехом послушников, запахом мокрого камня после дождя. Посёлок при монастыре показался из-за холма внезапно — низкие крыши, дым из труб, огороды, вытоптанные тропы. Мирное место. Слишком мирное, чтобы поверить Акакию.
— Вот уж не думал, что тебя тут так любят, — пробормотал бес, оглядываясь. — Обычно священников терпят. В лучшем случае.
Иоанн не ответил. Его уже заметили.
Кто-то окликнул с улицы, кто-то перекрестился, старая женщина улыбнулась беззубым ртом и прошептала: «Вернулся…» Его знали. Помнили. Не как странствующего священника — как своего, выросшего здесь мальчишку, который когда-то читал псалмы, запинаясь, и помогал носить воду из колодца.
— Сначала поедим, — сказал Иоанн. — Потом в монастырь.
Корчма стояла на прежнем месте, чуть в стороне от дороги. Низкая, тёплая, с потемневшей вывеской и запахом свежего хлеба. Внутри было людно, но шум не давил — обычный, живой гул голосов. Когда Иоанн вошёл, разговоры стихли на мгновение, а потом вернулись, будто ничего не случилось.
За стойкой стояла Злата.
Она подняла глаза — и улыбнулась так, будто ждала именно его. Не бросилась, не ахнула, просто улыбнулась, но в этой улыбке было больше, чем в сотне слов. Молодая, светловолосая, с упрямо выбивающейся прядью и руками, всегда занятыми делом. Она знала, кем он был. И знала, кем он быть не может.
— Ты похудел, — сказала она вместо приветствия.
— Дороги, — ответил Иоанн.
— Они всех худят, — кивнула Злата. — Садись. Сейчас принесу похлёбку.
Акакий сел рядом, прищурился и ухмыльнулся.
— Ах вот оно что, — протянул он. — Вот почему сначала сюда...
Иоанн нахмурился.
— Не начинай.
— А я ещё ничего не начал, — невинно ответил бес. — Просто смотрю. Очень… внимательно.
Злата принесла миски, хлеб, кувшин. Поставила перед Иоанном чуть больше, чем перед Акакием, и тут же отвернулась, делая вид, что это случайно. Акакий этого, разумеется, не упустил.
— Забавно, — сказал он, понизив голос. — Ты проповедуешь воздержание. Хотя нет. Точнее любовь и близость, но в браке лишь. А сам сидишь тут, краснеешь и смотришь на неё, как на чудо нерукотворное.
— Акакий.
— Что? — пожал плечами бес. — Я просто интересуюсь. Вера у тебя крепкая, спору нет. Но любопытно, выдержит ли она… человеческое.
— Я не давал... обетов...
— Ох как удобно. Но, я это понял еще там, когда была Алена...
— Ты забываешься.
— Нет, — мягко сказал Акакий. — Я как раз всё помню.
Злата вернулась, поставила на стол кружки и на мгновение задержала взгляд на Иоанне. Он поймал этот взгляд — тёплый, тихий, без надежды и без упрёка — и отвёл глаза первым.
Снаружи было спокойно. Акакий, допивая, вдруг стал серьёзным.
— Едим — и идём, — сказал он. — Чем дольше тянем, тем ближе они.
— Кто? — спросил Иоанн.
Бес пожал плечами.
— Те, кому нужна книга.
Иоанн посмотрел в сторону монастыря, чьи башни темнели на горизонте.
Монастырь встречал их камнем и тишиной.
Он поднимался над посёлком, как нечто чуждое всему живому: массивные стены, тяжёлые ворота, башни без украшений. Самый большой монастырь на Руси — не по красоте, а по весу. По тому, сколько в нём накопилось слов, молитв, грехов и покаяний за сотни лет.
Иоанн замедлил шаг, когда они подошли ближе. Здесь он вырос. Здесь учился читать, здесь впервые услышал, что мир шире деревни и монастырских стен. Здесь же его учили бороться.
У ворот стояли двое монахов. Узнали Иоанна сразу, без расспросов, без подозрения. Один даже улыбнулся — устало, но искренне.
— Брат Иоанн, — сказал он. — Давно не видели.
— Мир вам, — ответил Иоанн и шагнул вперёд.
Акакий пошёл следом — и остановился.
Не резко, не с болью. Просто замер, будто наткнулся на невидимую стену. Он нахмурился, сделал шаг в сторону, потом ещё один — результат был тем же.
— Ну вот, — пробормотал он. — Пришли.
Иоанн обернулся.
— Что?
Акакий поднял руку и провёл когтем по воздуху перед собой. Ничего не было видно, но воздух словно дрогнул — как над раскалённым камнем.
— Печати, — сказал он. — Символы. Старые. Чистые. Их обновляют регулярно, чувствуется.
Он усмехнулся без обычной насмешки.
— Как бы я ни старался быть паинькой… дальше мне нельзя.
Монахи смотрели настороженно. Иоанн шагнул к Акакию ближе, понизил голос.
— Ты же говорил, что сможешь…
— Я не говорил, что меня сюда пустят.
Иоанн стиснул зубы. Он оглянулся на ворота, на монахов, на камень, исписанный символами, которые он когда-то заучивал наизусть. Теперь он видел их иначе. Не как слова — как замки.
— И что теперь?
Акакий пожал плечами.
— Теперь ты идёшь внутрь. А я жду снаружи.
Пауза.
— Или, если хочешь, могу попробовать проникнуть. Но тогда эти добрые люди почувствуют… нечто. И отреагируют.
— Нет, — резко сказал Иоанн. — Оставайся здесь.
Бес посмотрел на него внимательно. Слишком внимательно.
— Ты мне доверяешь? — спросил он неожиданно.
Иоанн ответил не сразу.
— Я тебе верю, — сказал он наконец. — Это больше, чем ДОверие.
Акакий хмыкнул, отвёл взгляд.
— Осторожнее с такими словами, святоша, — усмехнулся бес. — Иди. Посмотри, что они прячут за камнем и молитвами. А я… — он махнул рукой в сторону дороги, — побуду тенью.
Иоанн вошёл в монастырь один.
Внутри было прохладно и пахло воском, старой бумагой и камнем. Коридоры тянулись, пересекались, уходили вглубь, будто лабиринт. Монахи и священники двигались молча, каждый знал своё место. Здесь хранили не только веру — здесь хранили знания.
Целые залы книг, свитков, пергаментов. Тексты на языках, которых уже никто не говорил. Полки с реликвиями — обломок посоха, кусок ткани, кость пальца святого, имя которого давно стерлось из памяти мира.
Отца Петра он нашёл в настоятельских покоях — в комнате с низким потолком, толстыми стенами и окнами, выходящими во внутренний двор. Здесь было меньше света, чем в коридорах, но больше тишины. Не мёртвой — собранной.
Отец Пётр поднялся ему навстречу сразу. Высокий, сухощавый, с короткой бородой, уже тронутой сединой. В его движениях не было спешки, но и вялости тоже — человек, привыкший нести тяжесть, не жалуясь.
— Иоанн, — сказал он и перекрестил его. — Рад видеть тебя живым.
— И я рад видеть вас, отче, — ответил Иоанн и поклонился.
На мгновение между ними повисла тишина — и в этой тишине Иоанн ясно вспомнил другого человека. Отца Михаила. Его голос. Его руку на плече. Его спокойное: «Смотри не на страх, а на суть».
Он стиснул пальцы и перешёл к делу.
Иоанн достал свёртки, аккуратно перевязанные бечёвкой. Записи. Отчёты. Имена городов и деревень, случаи, даты, имена погибших — и тех, кого удалось спасти. Отдельно — мешочек с серебром и монетами: пожертвования, благодарность, выкупленные жизни.
Отец Пётр принимал всё молча, внимательно. Листал записи, кивал, иногда хмурился.
— Всё будет учтено, — сказал он наконец. — Как положено. Ты же помнишь, что не всё из этого попадёт в общие книги.
— Помню, — ответил Иоанн.
Отец Пётр посмотрел на него пристально.
— И помнишь почему.
— Чтобы люди продолжали верить, — сказал Иоанн. — А не бояться.
Настоятель едва заметно кивнул.
— Страх разрушает быстрее любой болезни.
Иоанн глубоко вдохнул.
— До меня дошли слухи, — сказал он осторожно. — Что слуги ада готовят нападение на монастырь. Что хотят выкрасть книгу. Какую — не знаю.
Он не стал говорить, откуда слухи. Не назвал имени. Не посмотрел в сторону ворот, за которыми ждал Акакий. Отец Пётр выслушал его спокойно.
— Монастырь защищён, Иоанн, — сказал он. — Печатями, символами, молитвами, сторожей у нас хватает. Есть и те, кто знают, от чего в действительности некоторые печати. Тут безопасно.
Он сложил руки на столе.
— А книг у нас много. Слишком много, чтобы угадать, какая могла бы заинтересовать ад.
— Значит, просто усилить охрану? — спросил Иоанн.
— Думаю, этого будет достаточно, — ответил настоятель. — Спасибо за предупреждение. Ты поступил правильно.
Иоанн не почувствовал облегчения. Но спорить не стал.
— Я хотел бы… остаться ненадолго, — сказал он. — Если можно.
Отец Пётр улыбнулся — впервые за весь разговор.
— Никто не гнал тебя отсюда тогда, — сказал он мягко. — И не гонит сейчас. Ты волен приходить и уходить, когда пожелаешь.
Он посмотрел на Иоанна с тем же вниманием, с каким когда-то смотрел отец Михаил.
— Великое дело ты делаешь, мальчик мой.
Эти слова больно кольнули.
Иоанн вышел из покоев и направился по знакомому коридору. Каждый поворот он помнил. Каждый скрип половиц. Его комната была на прежнем месте.
Дверь открылась легко.
Внутри всё осталось почти так же: узкая кровать, стол, полка с книгами, икона над изголовьем. Даже царапина на столешнице — он сам её оставил когда-то, слишком резко отодвинув чернильницу.
Иоанн сел на кровать, положил ладони на колени и закрыл глаза. Здесь, в этих стенах, мысли всегда становились громче. Не суетными — весомыми.
Отец Михаил часто говорил: «Сомнение — не грех. Грех — отказываться думать».
Иоанн вспомнил его лицо — усталое, но светлое. Руки, пахнущие воском и травами. Голос, спокойный даже тогда, когда мир вокруг трещал по швам.
Потом в памяти всплыл Акакий.
Ты избранный, — сказал он тогда.
Иоанн нахмурился.
Долгое время он думал, что понимает, что это значит. Избранный — потому что выжил. Потому что видит нечисть там, где другие видят страх или выдумку. Потому что чувствует её присутствие кожей. С того самого дня, когда кикимора пришла в их дом. Когда мать… когда маленькая Алёна…
Он стиснул зубы и отогнал образ. Не сейчас.
Но вдруг мысль — тихая, почти стыдливая — пробилась сквозь привычные объяснения.
А если Акакий имел в виду не это?
Он резко открыл глаза.
Отец Михаил. Его последняя исповедь. Его последние слова.
«Я не всё могу тебе объяснить, Иоанн. Но есть вещи, которые нужно не понимать, а хранить. Придёт знак — ты его узнаешь».
И тогда он дал ему книгу.
Иоанн вскочил с кровати. Сердце забилось быстрее.
Он опустился на колени и полез под кровать. Там, за каменной кладкой, был едва заметный зазор. Он сам когда-то выковырял раствор ножом, ещё юнцом, больше из любопытства, чем из расчёта.
Пальцы нащупали холодный камень. Потом — край кожи.
Он вытащил свёрток, аккуратно завернутый в ткань, потемневшую от времени. Развернул.
Книга была тяжёлой. Слишком тяжёлой для своего размера. Обложка — тёмная, без украшений, только едва заметные вдавленные символы по краям, будто следы ногтей.
Иоанн провёл по ним пальцем — и вздрогнул.
— Сказание… — прошептал он, вчитываясь в выцветшие буквы. — …о семи печатях.
Он закрыл книгу, будто она могла услышать.
Не трогать, пока не будет знака.
Иоанн сидел на полу, прижимая её к груди, и впервые за долгое время почувствовал не страх — ответственность. Тяжёлую, давящую, но странно знакомую.
Если демоны ищут книгу…
Если Акакий знал — или догадывался…
Если именно об этом он говорил…
Тогда знак уже был дан.
И вопрос был только один: успеет ли он сделать всё правильно — прежде чем монастырь перестанет быть убежищем.
Иоанн долго сидел у стены, держа книгу в руках, будто она могла сама принять решение за него. Потом всё-таки, аккуратно вернул её в тайник и заложил камень на место. Медленно, тщательно — так, как учат делать всё важное.
Пока — здесь, решил он.
Здесь она была частью монастыря. Под его молитвами. Под печатями. Под памятью отца Михаила.
Он поднялся и вышел, не оглядываясь.
Акакий ждал его там же, где и оставили — у самой границы, где символы на камне становились гуще, а воздух неприятно холодел. Бес мерил пространство шагами, хвост немного торчал из под рубахи и нервно бил по голенищу сапога.
— Ну наконец-то! — рявкнул он, даже не поздоровавшись. — Я тут уже начал подозревать, что ты решил постричься в монахи обратно. Нашёл?
Иоанн остановился напротив. Посмотрел прямо в глаза.
И… солгал.
— Нет, — сказал он ровно. — Я понятия не имею, о какой книге ты говорил. Тут их тысячи. Старые, новые, списки, жития, ереси… если демоны что-то ищут — пусть ищут. Настоятель прав. Монастырь защищён.
Акакий прищурился.
— Защищён, — протянул он. — Это да. Печати крепкие. Старые. Хорошие.
Он фыркнул.
— Но ты, святоша, слишком буквально понимаешь слово «защита».
Иоанн нахмурился.
— Если ты не можешь войти, другие тоже не смогут.
— Я — не другие, — усмехнулся Акакий и наклонился ближе. — Я мелочь. Шумная, да заметная. А внизу… ох, там есть такие, что входят не ногами. Мыслью входят. Сном. Молитвой, сказанной неправильно.
Он замолчал, потом махнул рукой.
— Ладно. Не сейчас. Надо думать.
Иоанн вдруг почувствовал странное жжение под рёбрами. Не страх — что-то хуже. Осадок.
Он доверял Акакию. После упыря Прохора, после русалок, после Стриги — доверял. И всё же язык сам свернул не туда. Словно что-то внутри решило за него.
Или кто-то.
— Мы не можем оставаться здесь долго, — сказал он, чтобы разорвать тишину. — Если ты прав — и демоны готовятся…
— Они всегда готовятся, — буркнул бес. — Вопрос только — к чему.
Он снова взглянул на монастырь. Не с ненавистью. С каким-то… беспокойством.
— Плохо это всё, Ваня.
Иоанн резко повернулся.
— Не называй меня так.
Акакий усмехнулся, но без привычной язвительности.
— Видишь? Уже портимся друг от друга.
Он отвернулся и сел прямо на землю, скрестив ноги.
— Думай, святоша. Я подожду. Только недолго. Потому что если они двинутся — выбирать уже будет поздно.
Корчма при дороге стояла чуть ниже монастыря, будто нарочно — чтобы не мешать молитве, но и не отпускать людей слишком далеко от тепла. Её так и называли: гостевой дом, хотя все знали — корчма. Здесь останавливались паломники, странствующие священники, диаконы без прихода, богомольцы, что не дотягивали до стен обители. Монастырь был велик, но не резинов — и это место выросло рядом с ним само собой, как тень от высокой стены.
Иоанн выбрал её не случайно.
Ему нужно было подумать. И — поговорить.
Внутри было шумно и светло. Дым от очага стлался под потолком, пахло жареным луком, хлебом и мёдом. За длинными столами сидели священники — в рясах, в дорожных плащах, с расстёгнутыми воротами. Кто-то спорил о смысле обета бедности, кто-то доказывал, что рай — это не место, а состояние души, кто-то пел, фальшиво, но от всей души.
Священники тоже люди. Просто устают они по-другому.
Пили здесь не как в обычных трактирах — без злобы, без ножей под столом. Смех был громким, но тёплым. Иногда, правда, доходило до крика и ругани, но это случалось редко и быстро гасло — стыд сильнее вина.
Злата заметила Иоанна сразу.
Она ждала его, но снова не подала виду — просто улыбнулась, чуть дольше обычного задержав взгляд. Поставила перед ним кувшин с медовухой, как будто знала, что именно он сейчас выберет.
— Усталый вид, батюшка, — сказала она негромко. — Дорога или мысли?
— Мысли, — честно ответил Иоанн.
Акакий уселся рядом, закинув ногу на ногу, и с подозрением уставился на кувшин.
— Ты чего это? — прищурился он. — Обычно я уговариваю тебя напиться. А тут...
Иоанн наполнил кружки.
— Сегодня наоборот.
Бес фыркнул, но кружку взял. Отпил. Замер.
— Ох… — протянул он. — Хорошая. С характером. Как ты любишь.
— Я люблю правду, — спокойно сказал Иоанн.
Акакий скривился.
— Тогда ты выбрал не того собутыльника.
Музыка заиграла громче. Кто-то ударил в бубен, кто-то начал хлопать. Свечи дрогнули, отбрасывая пляшущие тени на стены.
Иоанн пил медленно. Ему тоже пришлось — иначе не сработает. Он чувствовал, как тепло расползается по телу, как мысли становятся чуть менее острыми, но не тупыми. Самое опасное состояние — когда язык развязывается, а ум ещё держится.
— Ты сказал, что я избранный, — произнёс он будто между делом. — Не для убийства нечисти. Не для дороги. Для чего-то ещё.
Акакий сделал большой глоток, потом ещё один.
— Я много чего говорю, — буркнул он. — Особенно когда трезв.
— Вот поэтому ты сейчас и пьёшь.
Бес усмехнулся, криво.
— Хитрый ты, святоша. Даже обидно.
Он замолчал, уставившись в кружку. Музыка, смех, спор о том, можно ли считать виноград Божьим искушением, всё это будто отодвинулось.
— Ты не просто ходишь туда, где беда, — сказал Акакий наконец. — Беда… идёт к тебе.
Иоанн напрягся.
— Объясни.
— Пока рано, — ответил бес и вдруг махнул рукой. — Пей давай. Пока можно.
Он поднял кружку.
— За правду, — сказал он.
— За то, чтобы она не убила раньше времени, — ответил Акакий и чокнулся.
Иоанн не дал разговору утечь вместе с вином.
— Слушай, — сказал он тихо, наклоняясь ближе, — для того, кто знает о грядущем, об избранных, о нападении… не знать, что за книга — это странно. Даже для беса.
Акакий дернулся. Не резко — едва заметно, но Иоанн это уловил. Бес сделал вид, что рассматривает дно кружки, покрутил её, будто там можно было найти ответ.
— Случайно, — буркнул он. — Подслушал.
— Где?
— Там, — неопределённо махнул рукой Акакий. — Ещё тогда. Когда бумаги приводил в порядок. Перед отпуском.
Иоанн прищурился.
— Ты же говорил, что тебя не отпустили.
— Верно, — оскалился бес. — Не отпустили. Я сам ушёл.
Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой.
— Напоследок решил послушать, о чём шепчутся умные головы. А говорили они… — Акакий поднял взгляд. — О тебе.
Иоанн замер.
— Из-за ошибки с Прохором они узнали, что ты вообще существуешь. Кто ты. Откуда. Где вырос.
— И? — голос Иоанна был ровным, но внутри что-то холодно сжалось.
Акакий открыл рот.
— И они… я… эм… — он вдруг резко встал, опрокинув скамью. — Мне надо отлить.
— Акакий...
Но бес уже шёл к выходу, почти бежал, с видом того, кто сказал слишком много и понял это слишком поздно.
Дверь хлопнула.
Иоанн остался сидеть, глядя в кружку. Вино больше не грело.
Соскочил, — подумал он. — Значит, попал в точку.
Мысли закрутились, одна цеплялась за другую. Книга. Тайник. Слова отца Михаила. Охраняй. Не трогай, пока не будет знака.
А если знак уже был? А если Акакий — часть этого знака, хочет он того или нет?
Они знают, что книга у меня.
Откуда — неважно.
Важно другое: бес предупредил. И даже сейчас, выкручиваясь, он всё равно помогал.
Может, если назвать ему эту книгу… может, тогда Акакий скажет больше. Или хотя бы поймёт, что именно на кону.
— Злата, — сказал Иоанн, поднимая взгляд.
— Да, батюшка?
— Налей ещё кружку.
— Тут пусто, — она улыбнулась виновато. — Сейчас пошлю кого-нибудь в погреб.
— Не надо, — Иоанн поднялся. — Я сам принесу.
Он взял кувшин и направился к двери, ведущей вниз. В погреб.
Лестница скрипнула под ногами. Внизу было прохладно и темно, пахло сыростью, деревом и старым вином. Свеча отбрасывала неровный свет на бочки, и тени между ними казались гуще, чем должны быть.
Иоанн спустился ещё на шаг. Где-то наверху смех продолжался. А здесь, внизу, было тихо.
Вино действительно било в голову — не грубо, а медленно, тёплой волной. Иоанн прислонился лбом к холодному камню, закрыл глаза и прошептал короткую молитву, больше похожую на просьбу, чем на слова из Писания. О том, чтобы устоять. Или хотя бы понять, чего он на самом деле хочет.
Он не услышал шагов.
Вздрогнул, когда чья-то рука легла ему на плечо — осторожно, почти боясь. Злата.
— Ты меня напугала, — выдохнул он и тут же смягчился. — Прости.
— Это ты прости… — Злата поспешно убрала руку. — Я… я не знаю, зачем пришла.
Она неловко улыбнулась, сделала шаг назад, уже собираясь уйти, как будто опомнилась слишком поздно. Но Иоанн перехватил её ладонь — мягко, не удерживая силой, а прося.
— Подожди.
Он говорил тихо, словно стены могли подслушать.
— Я боюсь того, что к тебе чувствую. Потому что… — он запнулся, подбирая слова. — Все, кого я люб… все, кто мне дорог, умирают.
Злата посмотрела на него прямо, без жалости, без страха.
— Люди всегда умирают, — сказала она просто. — На то мы и люди.
Пауза между ними натянулась, как тонкая струна. Он всё ещё держал её за руку. Чувствовал тепло её пальцев — настоящее, живое. И от этого было страшнее, чем от любой нечисти.
— Я тоже боюсь, — призналась она. — Но не чувствовать — ещё страшнее.
Он медленно поднял руку, коснулся её щеки — словно проверял, можно ли. Злата не отстранилась. Только прикрыла глаза. Их лбы соприкоснулись, дыхания смешались, и мир сузился до этого тесного, тёплого мгновения между каменными стенами и запахом вина.
Они поцеловались не сразу. Сначала — робко, неуверенно, будто оба ждали знака свыше, что можно. Потом — глубже, искреннее, с той тихой жадностью, что рождается не из страсти, а из долгого сдерживания.
Это было запретно. И потому — особенно хрупко.
Иоанн знал: утром он снова будет священником, охотником, тем, кто несёт крест и чужие грехи.
Но сейчас, в этом погребе, он был просто мужчиной. А Злата — женщиной, которую он хотел и которой боялся одновременно.
И именно поэтому они не остановились.
***
Акакий вышел из корчмы, шатаясь больше для виду, чем от вина. Дверь за его спиной захлопнулась, шум, смех и музыка остались внутри, будто за плотной стеной. Он отошёл от корчмы подальше, туда, где огни уже не доставали до земли и пахло сырым навозом и прелой соломой. Он щёлкнул пальцами — воздух дрогнул, словно от жара, и рядом с ним сгустилась тень.
Сначала показались ноги. Слишком длинные для человеческих. Потом — фигура, вытянувшаяся из темноты, будто её медленно вытягивали за нитку. Корней вышел целиком, поправил плащ, который будто бы висел на нём, а не был надет.
Лицо у него было узкое и бледное, как у давно мёртвого. Глаза тёмные, тяжёлые, и смотрели не на Акакия, а сквозь него, словно тот был лишь помехой между Корнеем и чем-то важным.
— Ты звал, — сказал он спокойно.
Акакий потер лицо ладонями, оставляя на коже следы когтей.
— Пришлось сказать ему, — буркнул он. — Что внизу узнали о нем, когда была, якобы ошибка с Прохором.
Корней нахмурился.
— Зачем?
— Потому что он не тупой, — резко ответил Акакий. — Он давно чует, что я что-то знаю. И вопросов у него всё больше. Он уже начал связывать нитки.
— Ты для того и был послан, чтобы втереться к нему в доверие, — холодно напомнил Корней. — Не чтобы раскрывать карты.
Акакий усмехнулся — зло, с горечью.
— Втереться? Сам бы попробовал втереться в доверие к тому, кто истребляет таких, как мы. Кто режет серебром и молится над трупами. Я ему жизнь спасал, Корней. Не раз. Я помогаю ему.
— Это не отменяет задания, — ответил Корней. — Ты должен привести его к книге.
Акакий резко обернулся.
— И что мне ему сказать? Что меня послали, чтобы я заставил его вынести её из монастыря? Что я здесь как наживка?
Корней усмехнулся.
— Ты забываешь, для чего всё было сделано. Прохора «по ошибке» воскресили не из просчета. Русалка появилась не из злого рока. Всё — ради легенды. Ради доверия. Ради доверия к тебе. — Корней выпрямился, и его фигура стала ещё выше, ещё тоньше.
Акакий шагнул ближе, сжав кулаки.
— А если он догадается?
— Тогда придумаешь правдоподобную легенду, — спокойно сказал Корней. — Ты у нас для этого и послан был. Запомни! Он должен вытащить книгу. Он должен прочесть её вне стен. Это сломает первую печать.
Акакий отвёл взгляд. Впервые за всё время ему нечего было ответить.
— Если он узнает правду… — выдохнул он. — Он меня возненавидит.
— Это уже твоя забота, — равнодушно сказал Корней. — Не моя. И к тому же, тебе разве не должно быть все равно? Проникся нежными чувствами к святоше? Берегись Акакий, завалишь дело и даже ад тебе покажется раем, по сравнению с тем, что тебя ждет....
Тень дрогнула и рассыпалась, будто её никогда и не было.
Акакий остался один среди ночи, с тяжёлым чувством в груди и пониманием, что дороги назад больше нет — ни к аду, ни к святоше, которому он всё ещё хотел помочь.
Продолжение: https://dzen.ru/a/aYWDL6nLeEnwYykJ?share_to=link