– Что? – голос Тамары Михайловны стал неожиданно низким, почти бархатным, но от этого ещё более опасным.
Жанна стояла посреди кухни, всё ещё держа в руках мокрую тряпку, которой только что вытирала плиту. Вода капала на пол — редкие, тяжёлые капли. Каждая звучала как маленький щелчок секундомера.
– Я сказала то, что думаю, – ответила она уже тише, но без дрожи. – У меня есть работа. Полный день. Я прихожу домой в семь, иногда в половине восьмого. Готовлю ужин, мою посуду после всех, укладываю Лизу… А теперь ещё каждый день после работы вы присылаете мне список: «помыть окна», «перестирать занавески», «протереть пыль на антресолях». Я не успеваю даже с Лизой нормально поговорить.
Тамара Михайловна медленно сложила руки на груди. Этот жест Жанна уже выучила за два с половиной года брака: когда свекровь так делала, она готовилась произнести приговор.
– То есть ты считаешь, что я должна сама драить полы в доме, где живёт мой сын?
– Я считаю, что полы должен драить тот, кто в них больше всех пачкает, – Жанна положила тряпку на край раковины. – Или тот, кто живёт здесь постоянно. А я здесь… гость с временной пропиской.
В глазах Тамары Михайловны мелькнуло что-то острое, почти торжествующее.
– Гость? Интересное слово ты выбрала. А кто, интересно, стирает твои вещи в нашей стиральной машине? Кто пользуется нашей посудой? Кто спит в постели, которую купил мой сын?
Жанна почувствовала, как щёки начинают гореть. Не от стыда. От ярости, которая подкатывала откуда-то из груди горячей волной.
– Я не просила вас покупать мне постель. И вещи свои я стираю сама, спасибо. А ту плату, которую вы называете «пользуешься», я отрабатываю каждый день: завтрак Андрею, обед Лизе в садик собираю, вечером ужин на всю семью, уроки с ребёнком, стирка, глажка, уборка после всех… Я не прислуга, Тамара Михайловна. Я жена вашего сына и мать вашей внучки.
Свекровь коротко, почти театрально вздохнула.
– Жена… – повторила она это слово так, будто пробовала его на вкус и нашла горьким. – Хорошая жена не позволяет, чтобы её свекровь мыла полы в её же доме.
– Это не мой дом, – тихо сказала Жанна. – Это ваш дом. Вы сами мне это тысячу раз напоминали.
Тамара Михайловна улыбнулась — тонко, одними уголками губ.
– Ну что ж. Раз так… тогда, наверное, пора Андрею узнать, как на самом деле относится к его матери его любимая жена.
Она развернулась и вышла из кухни, оставив после себя запах духов «Красная Москва» и ощущение, будто воздух стал тяжелее на несколько килограммов.
Жанна стояла неподвижно ещё долго. Потом медленно подошла к окну. За стеклом уже темнело. Фонарь у подъезда мигнул и загорелся ровным жёлтым светом. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Кто-то возвращался домой.
А ей вдруг стало страшно. Не за себя. За то, что сейчас начнётся. Она достала телефон и набрала Андрея. Гудки шли долго. Очень долго. Наконец он ответил — усталым, чуть хрипловатым голосом.
– Да, солнышко?
– Ты скоро будешь?
– Минут через сорок. Пробки зверские. Что-то случилось?
Жанна закрыла глаза. Хотела сказать: «Да, случилось. Твоя мама только что объявила мне войну». Но вместо этого произнесла совсем другое:
– Просто соскучилась. Приезжай скорее.
– Скоро буду, – он улыбнулся в трубку, она это услышала. – Лиза уже спит?
– Только уложила. Сказала, что приснится папа.
Андрей тихо засмеялся.
– Передавай ей, что папа обязательно приснится. И тебе тоже.
Жанна попыталась улыбнуться в ответ. Получилось плохо.
Она положила трубку и посмотрела на часы. Сорок минут. Сорок минут до того момента, как муж переступит порог и увидит две стороны одной медали: свою мать с красными от обиды глазами и жену, которая только что сказала «нет» тому, что раньше всегда проглатывала молча.
Она глубоко вдохнула. Потом взяла тряпку и молча домыла плиту. Не потому, что сдалась. А потому что не хотела оставлять грязь после себя.
Когда Андрей вошёл, в квартире стояла подозрительная тишина.
Обычно Тамара Михайловна в такие моменты уже хлопотала на кухне: гремела кастрюлями, демонстративно вздыхала.
Он снял ботинки, повесил куртку.
– Мам? Жан?
Из гостиной вышла Тамара Михайловна. Лицо заплаканное, но слёзы уже высохли. Теперь на щеках были только красные дорожки.
– Андрюшенька… – голос дрогнул ровно настолько, чтобы сын сразу насторожился.
– Что случилось? – он шагнул к ней. – Ты плакала?
– Ничего страшного, сынок, – она попыталась улыбнуться. Получилось жалко. – Просто… поговорили мы с Жанной. По душам.
Андрей нахмурился.
– И что?
– Она… сказала, что не собирается убирать за мной. Что я должна сама мыть полы. И что у меня есть дочь, пусть она драит… – последнее слово Тамара Михайловна произнесла с таким отвращением, будто его вырвали из грязного рта.
Андрей замер.
– Она так сказала?
– Дословно, – свекровь опустила взгляд. – Я, конечно, понимаю… молодая, работает, устаёт. Но ведь и я не железная. Мне уже семьдесят второй год. А она мне в лицо… про дочь…
Дверь спальни тихо скрипнула.
Жанна стояла в проёме, в домашней футболке и спортивных штанах, волосы собраны в низкий хвост. Лицо спокойное. Слишком спокойное.
– Я сказала не совсем так, – голос её звучал ровно. – Но близко.
Андрей повернулся к ней.
– То есть ты действительно сказала моей маме, чтобы её дочь мыла полы?
– Я сказала, что у неё есть дочь, бывает здесь два раза в месяц. И что если уж распределять обязанности, по справедливости, то можно и её привлекать. Хотя бы иногда.
Тамара Михайловна ахнула.
– Ты слышишь, Андрей? Она даже мою Оксану в это впутала!
– Мам, подожди, – он поднял ладонь. Потом посмотрел на жену долгим взглядом. – Жан… ты правда так считаешь?
Жанна выдержала его взгляд. Не отвела глаз.
– Да. Правда. Я считаю, что мы все взрослые люди. И что взрослые люди должны договариваться. А не превращать женщину, которая работает на полторы ставки и воспитывает ребёнка, в бесплатную домработницу.
Повисла тишина. Такая густая, что казалось — её можно резать ножом.
Андрей медленно выдохнул.
– Пойдёмте на кухню, – сказал он наконец. – Сядем. Поговорим спокойно. Без крика. Без слёз. Просто поговорим.
Тамара Михайловна поджала губы, но кивнула. Жанна тоже кивнула. Они прошли на кухню.
Трое взрослых людей. Один стол. Три разные правды.
И ни один из них пока не знал, что именно сейчас, за этим столом, начнётся разговор, после которого уже ничего не будет по-старому.
На кухне горел только верхний свет над столом — тусклый, желтоватый, от которого лица казались старше и усталыми. Андрей сел во главе стола, как всегда. Тамара Михайловна устроилась напротив Жанны, словно выбирая позицию для обороны. Жанна села сбоку, ближе к окну. Ей хотелось дышать.
Андрей положил ладони на стол. Пальцы слегка дрожали — Жанна это заметила, хотя он старался держать себя в руках.
– Давайте по порядку, – начал он тихо. – Мам, ты первая. Расскажи, что произошло сегодня. Без эмоций. Только факты.
Тамара Михайловна выпрямилась. Губы её сжались в тонкую линию.
– Я попросила Жанну помыть пол в коридоре. После того, как Лиза вчера натаскала песка с площадки. Пол был грязный, я сама уже не в том возрасте, чтобы на коленях ползать. Жанна сказала, что устала, что у неё работа, что она не успевает. Я напомнила, что живём все вместе, что надо помогать. Она ответила… вот теми самыми словами. Про прислугу. Про мою дочь. Про то, что я должна драить сама.
Андрей перевёл взгляд на жену.
– Жанна?
Она смотрела прямо в его глаза. Не отводила.
– Да. Я сказала именно это. Но не потому, что не хочу помогать. А потому, что помогать — это одно. А когда каждый день после рабочего дня мне оставляют список из семи пунктов «надо сделать сегодня же» — это уже не помощь. Это эксплуатация.
– Семь пунктов? – Андрей нахмурился.
– Да. Вчера, например: помыть три окна, переложить все вещи в шкафу на балконе, потому что «там лучше вентиляция», вымыть холодильник, протереть пыль на всех книжных полках, постирать скатерть с кухонного стола, хотя на ней не было ни пятнышка, и вымыть полы во всей квартире. Всё — «сегодня же, потому что завтра приедет Оксана с детьми».
Тамара Михайловна вскинула подбородок.
– А что такого? Оксана редко бывает. Хочется, чтобы у нас было чисто.
– Оксана приезжает два раза в месяц, – спокойно ответила Жанна. – И каждый раз перед её приездом начинается генеральная уборка. Хотя она сама никогда не моет даже чашку после себя. Просто садится и ждёт, когда её обслужат.
– Она гость! – голос Тамары Михайловны поднялся на полтона.
– А я кто? – Жанна тоже повысила голос, но тут же взяла себя в руки. – Я живу здесь три года. Плачу половину коммуналки. Плачу за садик Лизы. Покупаю продукты на всю семью. Готовлю каждый день. Но я — не гость. Прислуга.
Андрей молчал. Смотрел то на одну, то на другую.
Потом тихо спросил:
– Мам… а почему ты не попросила Оксану помочь? Она же моложе. У неё нет такой нагрузки.
Тамара Михайловна заморгала. Быстро-быстро.
– Оксана… она занята. У неё своя жизнь. Дети. Муж. Работа…
– У меня тоже работа, – вставила Жанна. – И ребёнок. И муж. И никаких поблажек.
Андрей потёр виски.
– Я не понимаю одного. Почему мы вообще обсуждаем, кто должен мыть полы? Мы же не в коммуналке девяностых. Почему нельзя просто нанять раз в неделю?
Тамара Михайловна фыркнула.
– Нанимать посторонних людей в дом? Чтобы они лазили по нашим вещам? Нет уж, спасибо. Я лучше сама…
– Сама ты уже не можешь, – перебил Андрей. Голос его стал твёрже. – Ты сама мне вчера жаловалась, что спина болит после того, как полы в ванной мыла. Так почему ты заставляешь Жанну делать то, что тебе самой тяжело?
Свекровь открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Потому что… потому что это её обязанности! Она жена! Жена должна…
– Жена должна любить мужа и заботиться о детях, – Андрей говорил медленно, словно каждое слово взвешивал. – А не быть бесплатной рабочей силой для всей родни. Мам, ты правда считаешь, что Жанна должна каждый день после работы отрабатывать проживание в этом доме?
Тамара Михайловна побледнела.
– Ты… ты теперь на её стороне?
– Я на стороне справедливости, – ответил он. – И мне очень не нравится, когда мою жену ставят в положение, из которого она не может выйти, не обидев кого-то из нас.
Жанна почувствовала, как в груди становится тепло. Впервые за весь вечер.
Но Тамара Михайловна не собиралась сдаваться.
– Значит, я для тебя теперь кто-то, кого можно обидеть? – голос её задрожал. – Родная мать — обуза?
– Никто не говорил, что ты обуза, – Андрей покачал головой. – Но ты ведёшь себя так, будто имеешь право решать за всех. За Жанну. За меня. За Лизу. А мы взрослые люди. У нас своя семья.
Повисла тишина. Долгая. Тяжёлая.
Тамара Михайловна встала. Медленно, опираясь на стол.
– Хорошо, – сказала она тихо. – Если я здесь лишняя… я уйду. Завтра же позвоню Оксане. Пусть забирает меня к себе. Буду жить у неё. Там хоть ценят.
Она вышла из кухни. Дверь в её комнату закрылась тихо. Почти беззвучно.
Андрей и Жанна остались одни. Он смотрел в стол. Долго. Потом поднял глаза.
– Я не знал, что всё так запущено, – сказал он. – Почему ты раньше не говорила?
– Потому что не хотела ставить тебя перед выбором, – Жанна пожала плечами. – Думала… потерплю. Привыкну. Но не получается.
Андрей протянул руку через стол. Взял её ладонь.
– Прости.
– Это не ты виноват.
– Я должен был видеть.
Жанна кивнула. Сжала его пальцы.
– Что теперь?
– Теперь я поговорю с мамой. По-настоящему. Без крика. Но жёстко. Она должна понять, что так больше нельзя.
– А если не поймёт?
Андрей помолчал.
– Тогда… будем решать по-другому. Но я не позволю, чтобы тебя продолжали использовать. Ты моя жена. Не прислуга.
Жанна улыбнулась — впервые за весь вечер по-настоящему.
– Спасибо.
Он встал, подошёл к ней, наклонился и поцеловал в макушку.
– Иди спать. Я сейчас приду.
Она кивнула и вышла. Андрей остался один.
Он подошёл к двери комнаты матери. Постучал.
– Мам? Можно?
Ответа не было. Он постучал ещё раз.
– Мам, открой. Нам нужно поговорить.
Дверь приоткрылась.
Тамара Михайловна стояла в проёме в старом халате, волосы растрёпаны. Глаза красные.
– Что ещё? – голос надломленный.
– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – сказал Андрей. – Но я хочу, чтобы ты поняла одну вещь. Жанна — не твоя прислуга. И не твоя дочь. Она моя жена. И если ты будешь продолжать так себя вести… я выберу её. Не потому, что не люблю тебя. А потому, что не могу смотреть, как унижают человека, которого я люблю больше жизни.
Тамара Михайловна смотрела на него долго. Очень долго. Потом тихо спросила:
– Ты правда это сделаешь?
– Да, – ответил он. – Правда.
Она отвернулась. Плечи её дрогнули.
– Тогда… я подумаю.
– Подумай, мам. Но подумай серьёзно.
Он закрыл дверь. Вернулся на кухню. Выключил свет. В темноте долго стоял, слушая тишину квартиры.
А потом пошёл в спальню, где уже спала Жанна — свернувшись калачиком, подтянув колени к груди. Он лёг рядом, осторожно обнял её сзади.
Она не спала.
– Ну что? – шёпотом спросила она.
– Она услышала, – ответил он так же тихо. – Теперь главное — что она решит утром.
Жанна повернулась к нему. Положила голову ему на грудь.
– А если она решит по-другому?
Андрей поцеловал её в висок.
– Тогда мы уедем. Снимем квартиру. Начнём жить своей жизнью. Без списков. Без упрёков. Только мы втроём.
Жанна закрыла глаза.
– Мне страшно.
– Мне тоже, – признался он. – Но я больше не хочу, чтобы тебе было страшно каждый день.
Они лежали молча. За окном шёл дождь. Тихий. Осенний. И в этом шуме капель было что-то успокаивающее. Как будто небо само решило помыть город. Чтобы утром всё стало чище.
Утро пришло серое, с низким небом и мелким дождём, который стучал по подоконнику, как пальцы по столу — нетерпеливо, настойчиво.
Жанна проснулась первой. Андрей ещё спал, дышал ровно, положив руку ей на талию. Она осторожно выбралась из-под одеяла, накинула халат и вышла в коридор.
Дверь в комнату Тамары Михайловны была приоткрыта. Внутри горел ночник — старый, с абажуром из жёлтого стекляруса. Свекровь сидела на краю кровати в пальто, рядом стоял собранный чемодан. Тот самый, потрёпанный, с облупившейся кожаной наклейкой «Москва — Сочи».
Жанна замерла в дверях.
Тамара Михайловна подняла голову. Глаза у неё были красные, но уже сухие.
– Доброе утро, – сказала она тихо.
– Доброе, – Жанна не двинулась с места. – Вы… собрались?
– Да. Оксана заедет через час. Я ей вчера позвонила.
Жанна почувствовала, как внутри что-то сжимается. Не от радости. От странной, щемящей жалости.
– Можно войти?
Тамара Михайловна кивнула.
Жанна прошла, присела на стул у окна. Между ними лежал ковёр с выцветшим узором — когда-то ярко-красные розы, теперь почти серые.
– Я всю ночь думала, – начала свекровь. Голос у неё был хриплый, словно от долгого молчания. – Андрей прав. Я… перешла черту. Давно.
Жанна молчала. Ждала.
– Знаешь, когда я сюда переехала после смерти мужа, мне казалось — вот оно, моё место. Сын рядом, внучка под боком. Я думала, что помогаю. Что без меня всё развалится. А на самом деле… я просто боялась остаться одна.
Она посмотрела на Жанну — впервые без привычного прищура, без осуждения.
– Я видела, как ты приходишь уставшая. Видела, как Лиза к тебе тянется, а ты улыбаешься через силу. И всё равно продолжала… давить. Потому что если я перестану командовать — кто я тогда? Старая женщина в чужой квартире?
Жанна опустила взгляд. На ковре была маленькая дырочка — наверное, от сигареты, которую Андрей курил в юности тайком.
– Я не хотела вас выгонять, – сказала она наконец. – Я хотела, чтобы нас уважали. Всех троих. Меня, Андрея, Лизу.
Тамара Михайловна кивнула.
– Я поняла. Вчера ночью, когда Андрей сказал, что выберет тебя… я впервые испугалась по-настоящему. Не того, что останусь одна. А того, что потеряю сына. По-настоящему.
Она помолчала.
– Поэтому я уезжаю. Не потому, что меня выгоняют. А потому, что хочу дать вам воздух. Чтобы вы могли дышать в этом доме.
Жанна подняла глаза.
– А Оксана… она правда готова вас взять?
– Она сказала: «Мама, приезжай. У нас есть комната». И даже не спросила, надолго ли. – Тамара Михайловна слабо улыбнулась. – Может, и там я научусь не командовать.
Дверь в коридор скрипнула. Андрей стоял в проёме, в мятой футболке, волосы растрёпаны. Он явно только что проснулся.
– Мам?
Тамара Михайловна встала. Подошла к сыну. Положила ладонь ему на щёку.
– Не смотри так. Я не ухожу навсегда. Просто… переезжаю к Оксане. Буду приходить в гости. Без списков. Без указаний. Обещаю.
Андрей обнял её. Крепко. Как в детстве.
– Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя выгнанной.
– Я и не чувствую. – Она отстранилась, посмотрела на него. – Я чувствую, что наконец-то услышана.
Потом повернулась к Жанне.
– Прости меня, Жанна. За всё. За то, что превращала тебя в прислугу. За то, что не видела, какая ты хорошая мать. Какая ты сильная.
Жанна встала. Подошла ближе.
– Я тоже не всегда была терпеливой. Прости.
Они обнялись — неловко, коротко, но искренне.
Когда Оксана приехала, в квартире уже пахло свежесваренным кофе. Андрей помог загрузить чемодан в машину. Лиза, проснувшись, выбежала в коридор и повисла на бабушке.
– Бабуль, ты куда?
– К тёте Оксане поживу немножко. Но я буду приходить. И печь тебе твои любимые оладушки с яблоками.
– С корицей? – уточнила Лиза.
– Обязательно с корицей.
Машина уехала. Они стояли втроём у окна и смотрели, как она сворачивает за угол.
Андрей обнял Жанну за плечи. Лиза прижалась к их ногам.
– Ну что, – сказал Андрей тихо. – Теперь это наш дом?
Жанна кивнула.
– Теперь наш.
Дождь за окном перестал. Небо посветлело. В квартире стало тише. Но эта тишина была другой — не напряжённой, не тяжёлой. Просто спокойной. Как будто наконец-то все услышали друг друга.
А вечером, когда Лиза уже спала, Андрей и Жанна сидели на кухне. На столе стояла та самая скатерть — чистая, выглаженная.
– Знаешь, – сказал Андрей, – я сегодня подумал… Может, нанять всё-таки? Раз в неделю. Чтобы у тебя было время просто быть с нами.
Жанна улыбнулась.
– А давай. Но только если ты тоже будешь готовить ужин хотя бы два раза в неделю.
– Договорились.
Они чокнулись кружками с чаем.
За окном уже зажигались фонари. И в их свете дом выглядел совсем по-другому. Теплее. Просторнее. Дом, в котором наконец-то стало хватать места всем троим.
Рекомендуем: