– Что? – переспросила Катя, чувствуя, как в груди медленно расползается холод.
Она стояла посреди гостиной своей новой квартиры — той самой, в которую переехала всего три недели назад. Ещё пахло свежей краской и лаковым покрытием паркета. На подоконнике стояла одинокая коробка с горшечным фикусом, который она перевезла из старой съёмной однушки. Максим, напротив, выглядел так, будто только что выиграл в лотерею.
Он широко улыбнулся, шагнул к ней, протягивая руки.
— Родители наконец-то дали добро, представляешь? Я им всё рассказал — про тебя, про то, какая ты замечательная, самостоятельная… ну и про квартиру, конечно. Они сразу поняли, что ты — серьёзный человек. Мама даже прослезилась.
Катя смотрела на его открытое, счастливое лицо и не могла поверить, что слышит именно эти слова. Именно в такой последовательности. Словно кто-то включил запись, которую она никогда не хотела слышать.
— То есть… — она медленно опустила руки, которые до этого машинально тянулись к нему, — до того момента, как они узнали про квартиру, они тебе не разрешали?
Максим слегка растерялся, но быстро нашёлся.
— Ну… не то, чтобы не разрешали. Просто… знаешь, как у нас в семье. Они всегда очень трепетно относятся к будущему детей. Хотели, чтобы я был уверен. Чтобы не было… материальных сложностей в начале пути.
— Материальных сложностей, — повторила Катя, словно пробуя слова на вкус. Они были горькими.
Она отвернулась к окну. За стеклом уже зажигались вечерние огни спального района. Обычные окна, обычные жизни. Кто-то готовил ужин, кто-то смотрел телевизор, кто-то ругался, кто-то мирился. А у неё внутри сейчас происходило что-то, чему пока не было названия.
Максим подошёл сзади, осторожно обнял за плечи.
— Катюш, ты чего? Я думал, ты обрадуешься. Мы же столько ждали этого момента. Теперь всё официально. Можно кольца выбирать, родителей знакомить…
— А до квартиры ты им обо мне вообще рассказывал? — спросила она, не оборачиваясь.
— Конечно рассказывал! — он даже немного возмутился. — Мама знала, что у меня есть девушка. Просто… они просили не торопиться. Говорили: «Поживите вместе, присмотритесь, поймёте, подходит ли вам друг другу по-настоящему».
Катя закрыла глаза. Поживите вместе.
Они и жили. Уже почти два года. Сначала у неё в съёмной однушке на окраине, потом — последние полгода — у него в родительской трёхкомнатной, где на каждом шагу чувствовалось присутствие Елены Викторовны и Сергея Николаевича. Даже когда их не было дома.
Она вспомнила, как старательно мыла посуду после ужина, как вытирала насухо раковину, как убирала крошки со стола ещё до того, как они успевали упасть на пол. Как отвечала на все вопросы свекрови будущей «смиренно и подробно». Как терпела долгие разговоры о том, что «современные девочки не умеют хозяйничать», и как потом полночи лежала без сна, глядя в потолок и спрашивая себя — а действительно ли она хочет всю оставшуюся жизнь доказывать, что достойна их сына.
— А что именно ты им рассказал про квартиру? — спросила она почти шёпотом.
Максим чуть напрягся. Объятия стали чуть менее уверенными.
— Ну… что ты её купила. В ипотеку, конечно, но всё равно — своя. Что у тебя хорошая работа, стабильная. Что ты вообще… надёжный человек.
Катя медленно повернулась к нему лицом.
— То есть до этого они считали меня ненадёжным человеком?
— Нет, что ты! — он замахал руками. — Просто… мама всегда говорила: «Женись на той, с кем не страшно детей заводить и квартиру делить, если что». Вот они и ждали, когда будет понятно, что ты… что у тебя есть база.
— База, — эхом отозвалась Катя.
Слово упало между ними, как камешек в глубокий колодец. Долго звенело в тишине.
Максим вдруг посерьёзнел. Взял её ладони в свои.
— Катюш, послушай. Я понимаю, что это звучит… не очень красиво. Но я же любил тебя и до квартиры. Просто родители… они старой закалки. Для них финансовая сторона — это важно. Это не про корысть, это про безопасность. Про будущее.
Она смотрела в его глаза — такие знакомые, тёплые, немного виноватые сейчас — и чувствовала, как внутри что-то необратимо сдвигается.
— А ты сам? — спросила она очень тихо. — Ты тоже ждал… базы?
Максим замялся. Всего на секунду. Но этой секунды хватило.
— Я… я просто знал, что мама с папой не благословят, пока не убедятся, что ты не повиснешь у меня на шее. А я не хотел их расстраивать. Но как только они увидели, что у тебя всё серьёзно… что ты сама можешь…, они сразу переменились.
Катя мягко высвободила руки.
— То есть всё это время ты ждал их разрешения.
— Не совсем так… — начал он.
— Именно так, — перебила она спокойно. — Ты ждал их разрешения. Два года.
Он открыл рот, потом закрыл. Видно было, что ищет слова и не находит.
Катя подошла к столу, на котором лежала маленькая бархатная коробочка. Та самая, которую Максим принёс сегодня вместе с букетом пионов и бутылкой шампанского. Она взяла коробочку, открыла. Внутри блестело тонкое кольцо с маленьким аккуратным камнем.
Красивое. Честное. Дорогое.
Она закрыла коробочку и положила её обратно.
— Я не могу его взять, Макс.
Он побледнел.
— Почему?
— Потому что я не хочу быть одобренной покупкой. Не хочу быть тем вариантом, который прошёл проверку на платёжеспособность.
— Катя, это не так! — в его голосе появилась паника. — Я люблю тебя! Я всегда тебя любил!
— А я тебя, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Поэтому мне так больно.
Молчание повисло тяжёлое, почти осязаемое.
Максим опустился на диван, словно ноги перестали держать.
— Что теперь? — спросил он глухо.
Катя долго молчала. Потом подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу.
— Теперь я хочу, чтобы ты ушёл, — сказала она наконец. — Не потому что я тебя разлюбила. А потому что я больше не могу притворяться, будто всё нормально.
Он смотрел на неё снизу вверх, растерянный, потерянный.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Но… мы же… помолвка… свадьба…
— Свадьбы не будет, — тихо сказала она. — Потому что я не хочу начинать семейную жизнь с мысли, что меня приняли только после того, как узнали про мою квартиру.
Максим встал. Медленно, словно старик.
— Я могу поговорить с родителями. Сказать, что мне всё равно, что они думают. Что я женюсь на тебе без их благословения.
Катя покачала головой.
— Нет, Макс. Ты не сможешь. Ты и сейчас-то говоришь это только потому, что я ставлю тебя перед выбором. А через месяц, через полгода… ты снова начнёшь оглядываться на них. И я снова буду чувствовать себя… приложением к квадратным метрам.
Он хотел что-то возразить, но слова застряли.
Катя подошла к двери, открыла её.
— Пожалуйста, уходи.
Максим ещё постоял посреди комнаты. Потом молча взял куртку, ключи. Проходя мимо неё, остановился.
— Я позвоню завтра, — сказал он почти шёпотом.
Она не ответила.
Когда дверь за ним закрылась, Катя прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол.
Слёзы пришли не сразу. Сначала было просто пусто. А потом — больно. Так больно, как будто кто-то вырвал кусок из груди.
Но где-то в глубине души уже теплилось другое чувство. Маленькое, едва заметное, но живое.
Облегчение.
Она сидела на полу своей новой квартиры, слушала, как тикают настенные часы, и понимала: это только начало. Самое трудное ещё впереди.
А самое страшное — уже позади.
Катя сидела в маленьком кафе напротив работы — том самом, где они с Максимом часто встречались в обеденный перерыв. Только теперь напротив неё сидела не его широкая улыбка, а чашка остывшего капучино и телефон, на котором уже третий день высвечивались неотвеченные звонки от него.
Она не блокировала номер. Не потому, что надеялась. Просто не хотела окончательно захлопывать дверь, пока не разберётся в себе.
В тот вечер, когда он ушёл, она не спала почти до утра. Лежала в новой кровати, смотрела в потолок и перебирала в памяти все моменты, которые раньше казались милыми, а теперь приобретали другой оттенок.
Как он всегда говорил: «Мама с папой хотят, чтобы у нас всё было по-человечески». Как однажды вечером, когда они ужинали у него дома, Елена Викторовна ласково, но твёрдо заметила: «Катенька, ты хорошая девочка, но без фундамента семья не стоит». Как Максим тогда смущённо улыбнулся и перевёл разговор на другую тему.
Теперь эти фразы звучали в голове по-другому. Как предупреждения. Как условия.
Она взяла телефон и открыла галерею. Последнее совместное фото — они на набережной в октябре. Он обнимает её сзади, оба смеются. Она долго смотрела на это фото, потом нажала «удалить». Не из злости. Просто чтобы не возвращаться к нему мыслями каждые пять минут.
В дверь кафе вошла Света — лучшая подруга ещё со студенческих времён. Увидела Катю, сразу нахмурилась.
— Ты выглядишь так, будто не спала неделю.
— Почти так и есть, — Катя слабо улыбнулась. — Садись. Заказала тебе латте.
Света села напротив, внимательно посмотрела на подругу.
— Рассказывай.
Катя рассказала. Без эмоций. Спокойно. Словно пересказывала чужую историю. Про предложение. Про гордость в голосе Максима. Про то, как родители «дали добро» только после того, как узнали про квартиру.
Света слушала молча. Когда Катя закончила, долго молчала, крутя ложечкой в чашке.
— Знаешь, — наконец сказала она, — я всегда чувствовала в нём эту… зависимость. Не от тебя. От них. Он хороший. Добрый. Но он как будто всё время ждёт одобрения сверху. Даже когда выбирал, где поесть, спрашивал: «А мама как думает?»
Катя горько усмехнулась.
— Я это видела. Просто закрывала глаза. Думала: «Ну, со временем он повзрослеет. Отделится». А оказалось — нет. Не отделится. Потому что отделяться ему невыгодно.
Света протянула руку через стол, сжала её пальцы.
— Ты правильно сделала. Больно, но правильно. Лучше сейчас, чем через пять лет, когда будет ребёнок, ипотека, общая собственность… и те же самые родители, которые будут решать, какой диван вам покупать и как воспитывать внука.
Катя кивнула. В горле стоял ком.
— Я просто… не понимаю, как я могла два года этого не замечать.
— Потому что ты любила, — тихо ответила Света. — А любовь иногда слепит сильнее, чем хочется признать.
Они посидели ещё немного молча. Потом Света посмотрела на часы.
— Слушай, у меня через час встреча. Но вечером давай ко мне? Посидим, вина выпьем, кино посмотрим. Без разговоров о мужчинах. Обещаю.
— Договорились, — Катя выдавила улыбку. — Спасибо, что пришла.
— Всегда, — Света встала, обняла её крепко. — И помни: квартира твоя. Работа твоя. Жизнь твоя. Никто не имеет права давать тебе «добро» на то, чтобы ты была счастлива.
Когда подруга ушла, Катя ещё долго сидела за столиком. Потом достала из сумки ключи от квартиры и долго смотрела на них. Маленький брелок в виде домика — подарок от мамы, когда подписывала договор купли-продажи.
«Это твой первый настоящий дом, доченька. Никому не позволяй в нём хозяйничать».
Она сжала ключи в кулаке. Сильно. До боли в ладони.
Вечером того же дня пришло сообщение от Максима. Первое за три дня, в котором не было ни «прости», ни «поговорим».
«Мама просила передать, что очень расстроена. Она думала, ты другая».
Катя прочитала. Один раз. Второй. Потом открыла чат и написала коротко:
«Передай маме, что я тоже думала, что она другая. И ты тоже».
Отправлено.
Затем — блокировка номера.
Она выключила телефон, подошла к окну. На улице шёл мелкий холодный дождь. Фонари отражались в лужах размытыми золотыми пятнами.
Катя прижалась лбом к стеклу и впервые за неделю позволила себе заплакать. Не громко. Тихо. Без всхлипов. Просто слёзы текли по щекам, и она не вытирала их.
Плакала не по Максиму. Плакала по той девочке внутри себя, которая два года старалась быть «достойной», «удобной», «правильной». По той, которая думала, что любовь нужно заслужить.
Когда слёзы кончились, она почувствовала странную лёгкость. Словно сбросила с плеч тяжёлый рюкзак, который тащила слишком долго.
Она подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на своё отражение — заплаканное, но спокойное.
— Всё будет хорошо, — сказала она вслух. — Даже лучше, чем было.
На следующий день она взяла отгул.
Утром сходила в салон — подстриглась короче, чем когда-либо носила. Лёгкое каре с мягкой чёлкой. Мастер сказала: «Очень идёт. Сразу моложе и решительнее».
Потом зашла в книжный. Купила три книги, о которых давно мечтала, но всё откладывала: «Потому что некогда». Теперь время было.
Днём гуляла по парку. Долго. Без цели. Просто дышала. Слушала, как шуршат опавшие листья под ногами. Смотрела, как белки перебегают с дерева на дерево.
Вечером вернулась домой, включила музыку — ту самую, которую Максим никогда не любил, потому что «слишком громкая и слишком женская». Зажгла свечи. Заказала суши. Открыла бутылку вина, которую купила ещё на новоселье и так и не распечатала.
Сидела на подоконнике, смотрела на город и понимала: впервые за очень долгое время она ни от кого не ждёт разрешения быть счастливой.
А в это время в другой части города Максим сидел за кухонным столом в родительской квартире.
Елена Викторовна поставила перед ним тарелку с котлетами.
— Ешь, сынок. Ты совсем исхудал за эту неделю.
Он молча кивнул. Вилку в руки не взял.
Сергей Николаевич отложил газету.
— Ну что, поговорил с ней?
— Нет, — тихо ответил Максим. — Она заблокировала меня.
Мать всплеснула руками.
— Вот видишь! Я же говорила — гордая. Такие долго не держатся без мужчины. Через месяц сама прибежит.
Максим поднял голову. Посмотрел на мать долгим взглядом.
— Она не прибежит, мама.
— Это почему же? — удивилась Елена Викторовна.
— Потому что ей не нужна квартира. Ей нужен я. А я… — он замолчал, опустил глаза. — А я оказался не тем, кто ей нужен.
В комнате повисла тишина.
Сергей Николаевич кашлянул.
— Ну ничего. Найдём тебе другую. Серьёзную. С хорошей работой. С жильём. Чтобы не было этих… соплей.
Максим медленно встал из-за стола.
— Я пойду к себе.
Он ушёл в комнату, закрыл дверь. Сел на кровать. Достал телефон. Открыл фотографию Кати — ту самую, с набережной. Долго смотрел.
Потом нажал «удалить».
И впервые за много лет почувствовал, что в груди что-то болит по-настоящему. Не от обиды. От понимания, что он только что потерял самое дорогое — и сам виноват.
А Катя в это время налила себе ещё один бокал вина, подняла его к свету и тихо сказала в пустоту комнаты:
— За новую жизнь.
И выпила до дна.
Но самое неожиданное ждало её впереди. Через два месяца. В совершенно другом месте. С совершенно другим человеком.
Прошло четыре месяца.
Катя сидела в маленьком уютном конференц-зале на четвёртом этаже старого бизнес-центра в центре города. Перед ней лежала стопка распечатанных договоров, чашка остывшего чая и ноутбук с открытой презентацией. Она вела переговоры с небольшой IT-компанией, которая искала постоянного юриста на аутсорсе. Работа была интересной, оплата достойной, график гибкий. Именно то, что она искала последние два месяца.
Когда встреча закончилась рукопожатиями и обещаниями выслать проект договора на следующей неделе, Катя вышла на улицу и глубоко вдохнула морозный январский воздух. Снег тихо падал крупными хлопьями, укрывая тротуар белым покрывалом. Она подняла воротник пальто и пошла в сторону метро, никуда особенно не торопясь.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Светы.
«Сегодня в 19:00 у „Сирени“. Не опаздывай. Будет человек, которого тебе стоит увидеть».
Катя улыбнулась. Света последние недели вела себя загадочно: то присылала фото каких-то мероприятий, то внезапно звала «просто посидеть с хорошими людьми». Катя не возражала. Ей нравилось это новое ощущение — когда вечер пятницы не пустой, а наполненный возможностями.
Кафе «Сирень» находилось в тихом переулке. Деревянные столы, мягкий свет ламп под абажурами, запах свежесваренного кофе и корицы. Когда Катя вошла, Света уже махала ей рукой из угла.
Рядом с ней сидел мужчина лет тридцати пяти. Тёмные волосы, чуть тронутые сединой на висках, спокойные серые глаза, лёгкая улыбка. На столе перед ним стояла чашка эспрессо и раскрытая книга — что-то толстое, в твёрдом переплёте.
— Катя, это Павел, — Света сияла. — Паша, это Катя. Та самая, о которой я рассказывала.
Павел встал, протянул руку.
— Очень приятно. Света много о вас говорила.
Голос у него был низкий, спокойный. Без наигранного энтузиазма, но с искренним интересом.
Катя пожала руку, чувствуя лёгкое волнение — не страх, не трепет влюблённости, а именно приятное волнение, как перед чем-то хорошим, что только начинается.
Они проговорили весь вечер.
Оказалось, Павел — архитектор-реставратор. Работает над старыми зданиями в центре, возвращает им жизнь. Рассказывал о том, как однажды пришлось полгода бороться за то, чтобы не снесли дом конца XIX века, потому что на его месте хотели построить очередной стеклянный куб. Говорил тихо, без пафоса, но Катя слушала, затаив дыхание.
Он не спрашивал про её квартиру. Не интересовался ипотекой, доходами, перспективами. Спрашивал про книги, которые она читает. Про то, что ей нравится в своей работе. Про то, какие места в городе она любит больше всего.
Когда Света ненадолго отошла к барной стойке, Павел посмотрел на Катю чуть внимательнее.
— Света сказала, что вы недавно… расстались.
Катя кивнула.
— Да. Четыре месяца назад.
— Больно?
Она подумала.
— Уже нет. Было больно. Теперь… просто понятно, что так лучше.
Он кивнул, словно именно этого ответа и ждал.
— Я тоже проходил через это. Два года назад. Думал, что мир рухнул. А потом понял, что просто открылась другая дверь.
Катя улыбнулась.
— Красиво сказано.
— Это не я. Это жизнь сказала.
Они посидели ещё час. Когда стали собираться, Павел спросил:
— Можно я вас провожу до метро? Снег сильный, а там темно.
Катя согласилась.
Они шли рядом по заснеженной улице. Снег скрипел под ногами. Фонари отбрасывали мягкие золотые круги. Павел рассказывал про дом, который сейчас реставрирует — старинную доходную усадьбу с лепниной и витражами. Катя слушала и вдруг поняла, что улыбается — легко, без усилий.
У входа в метро он остановился.
— Катя… можно я наберу вас через пару дней? Не для того, чтобы немедленно пригласить куда-то. Просто… поговорить ещё раз. Без спешки.
Она посмотрела ему в глаза. Там не было ни напора, ни расчёта. Только спокойное, тёплое ожидание.
— Можно, — ответила она. — Я буду ждать.
Он улыбнулся — не широко, но искренне.
— Тогда до связи.
Катя спустилась в метро, села в вагон. Прислонилась к поручню и закрыла глаза. Внутри было тихо. Не пусто. Именно тихо. Как будто наконец-то всё встало на свои места.
А в это время в другой квартире, в другом районе города, Максим сидел за кухонным столом. Перед ним лежал телефон. На экране — профиль какой-то девушки в социальной сети. Хорошая работа, своя машина, фотографии из отпуска за границей. Мать стояла за спиной.
— Посмотри, какая девочка. Родители — врачи. Квартира в центре. Мама её знает, говорит — воспитанная, скромная.
Максим молча смотрел на экран.
— Мам, — сказал он наконец, не оборачиваясь, — я устал.
— От чего устал? — удивилась Елена Викторовна. — Ты же ещё ничего не делал.
Он медленно закрыл приложение.
— Я устал искать «подходящую». Хочу просто… любить. Без условий. Без списка требований.
Мать всплеснула руками.
— Это ты сейчас так говоришь, потому что ещё не отошёл от той истории. Пройдёт время — по-другому запоёшь.
Максим встал, прошёл в свою комнату, закрыл дверь.
Сел на кровать. Достал из ящика стола старую фотографию — ту самую, с набережной. Посмотрел на улыбающуюся Катю. Потом аккуратно убрал фото обратно.
Впервые за много месяцев он не заплакал. Просто сидел и смотрел в темноту за окном.
А за окном шёл снег. Тот же самый, что падал на город, где Катя возвращалась домой — в свою квартиру, в свою жизнь, в своё будущее. Без чужого разрешения. Без чужих условий. Просто — свободная. И счастливая.
Рекомендуем: