Полночь. Зимний дворец погружен в тишину. Императрица, только что подписавшая указ о присоединении Крыма или закон о губерниях, отодвигает государственные бумаги. Доносится скрип пера. Она делает пометку на полях Вольтера: «Глупость!» А через страницу — «С этим согласна». Это и была её настоящая ночная работа. Войны и реформы рождались не только в Сенате, но и в диалоге с теми, чьи книги стояли у её кровати.
Представьте себе библиотеку, где каждая книга — не просто том в кожаном переплете, а собеседник, оппонент, иногда — поверенный в делах целой империи. У Екатерины II такая библиотека была. И её ночное чтение было не отдыхом, а продолжением государственной службы, интеллектуальной лабораторией, где ковались идеи для России.
Полка первая: Французские просветители — официальные советники.
- Вольтер, «фернейский патриарх», был её главным корреспондентом и «пиар-агентом» в Европе. Их переписка — 189 писем — это диалог равных. Он называл её «Северной Семирамидой», она ему — «мой учитель». Но это была игра. Она покупала его библиотеку после смерти, щедро заплатив наследникам, но оставив книги в Париже «в пользование нации». Отличный ход: и наследие философа сохранено, и её образ просвещенной императрицы сияет еще ярче.
- Дени Дидро. История с его энциклопедией — ключевая. Когда он оказался в трудном положении, Екатерина не просто помогла деньгами — она купила его личную библиотеку за 15 000 ливров, назначив его же её пожизненным хранителем с жалованьем. И книги остались в Париже у Дидро. Зачем? Чтобы иметь живого, благодарного и влиятельного глашатая своих идей во Франции. Дидро, потрясенный, действительно приехал в Петербург, и они вели долгие беседы в Эрмитаже. Его пометки «Для законов России» на полях «Энциклопедии» — прямое свидетельство этого диалога.
Но её чтение не было слепым поклонением. Её пометки на полях — это голос жесткого прагматика. Рядом с рассуждениями Монтескьё о разделении властей она могла написать: «Сие для России не годно». Она вычеркивала целые абзацы, спорила, соглашалась. Её знаменитый «Наказ» Уложенной комиссии — это не плагиат, а виртуозный монтаж идей Беккариа, Монтескьё и других, пропущенных через призму русской реальности.
Полка вторая: История и политика — учебники власти.
Здесь царил Тацит. Его «Анналы» и «История» были её настольными книгами. Не из любви к древностям. Тацит — летописец тирании, интриг и механизмов упадка. Она изучала его как полевое руководство по выживанию у власти, как карту ловушек, которые подстерегают каждого правителя. Рядом — труды Юма, Макиавелли (хотя публично его осуждала) и, что удивительно, Уильяма Блэкстона по английскому праву. Она искала работающие модели управления.
Полка третья: Россия — взгляд со стороны и изнутри.
Екатерина, немка по рождению, жадно читала всё, что писали о её новой родине. «Записки о Московии» иностранных послов, труды историков. Она должна была понять страну, которой правила, лучше её собственной элиты. И она составляла собственные исторические заметки, пытаясь осмыслить место России в мире.
Полка четвертая: Личное и человеческое.
За строгой классикой находилось место для поэзии — Вольтер-поэт, Расин, позже — Державин. И, конечно, романы. Она обожала чувствительные романы в духе Руссо, но и сама была их создателем — её комедии и сатирические журналы («Всякая всячина») были частью её политики, способом формировать общественное мнение.
Но главный «ночной» проект Екатерины — её собственное письмо.
Она была одним из самых плодовитых писателей своей эпохи. Тысячи писем (только к Вольтеру и Гримму — целый том), мемуары («Бумаги императрицы»), пьесы, сказки для внуков, лингвистические изыскания. Чтение для неё было топливом для письма. Ночью, в тишине кабинета, она вела беседу с веком, оттачивая свою мысль и свою власть над словом.
Итог: Библиотека как мозг империи.
К моменту её смерти личная библиотека Екатерины в Эрмитаже насчитывала около 44 000 томов. Это был не мертвый архив, а рабочий инструмент. Она не просто читала — она интеллектуально переосмысливала Европу для России. Каждая её реформа, от губернской до школьной, была, по сути, конспектом, написанным на полях западных философов, но с российской спецификацией на уме.
Когда ей было 64, она писала Гримму: «Вот моё положение: я схвачу книгу, читаю её, бросаю, принимаюсь за перо, бросаю, думаю, как бы поднять Россию на ту степень, на которую я её вознамерилась поставить… и потом опять за книгу».
Эта ночная цепочка — книга – мысль – перо – указ — и есть формула её правления. Она правила Россией, сидя в кресле с книгой в руках. И страницы этих книг, исписанные её резкими, ироничными, властными пометками, — самый честный портрет императрицы: просвещенной, циничной, невероятно работоспособной и одинокой женщины, которая вела главный диалог своей жизни не с фаворитами, а с призраками великих умов в тишине своей библиотеки.
P.S. Для масштаба: в 1780-х годах на покупку книг для Эрмитажной библиотеки из казны ежегодно выделялось 5 000 рублей — сумма, сопоставимая с годовым жалованьем нескольких высших государственных чиновников. Это была стратегическая статья расхода, как закупка пушек или строительство фрегатов.
Что думаете об этой неоднозначной фигуре в нашей истории?