Живет у нас прямо у самого леса, Кузьмич. Высокий такой старик, сутулый, но крепкий еще, как старый вяз, что у реки стоит. Семьдесят ему уж стукнуло. Бывший егерь, лучший в районе был - глаз как у орла, рука твердая.
Кузьмич из тех мужиков, что скорее язык себе откусят, чем помощи попросят. У него когда давление скакнет, он не ко мне в медпункт бежит, а отлежится молча в темной избе. Боится он жалости, как огня. Думает, если пожалеют его - значит, списали.
А ведь я-то вижу. Вижу, как он ногу правую подволакивает, как щурится, пытаясь разглядеть ценник в автолавке. Годы, они ведь никого не щадят, милые мои. Ружье он свое знаменитое продал еще года три назад.
Один он живет. Жена давно померла, дети в городе. Единственная родная душа рядом - Туман. Пес его, лайка западно-сибирская. Старый уже пес, седой весь. И беда с ним приключилась - ослеп Туман год назад. Катаракта проклятая. Ходит, тыкается носом в углы. Соседи Кузьмичу говорили: «Усыпи, Иван Кузьмич, зачем мучить?». А он только зыркнет исподлобья: «Себя усыпи. Друзей не списывают».
Так и жили они вдвоем. Но самое удивительное - это их прогулки.
Каждое утро надевает Кузьмич валенки, тулуп старый накидывает, цепляет поводок к ошейнику Тумана и ведет его к лесу. И начинается, прости Господи, спектакль.
Я, бывало, иду с вызова, остановлюсь за плетнем и наблюдаю. Сердце щемит.
Идет Кузьмич к опушке и вдруг как дернет рукой, как топнет валенком по снегу!
- Смотри, Туман! - кричит. - Заяц! След свежий, парит еще! Вон он, косой, под куст сиганул! Ату его!
И сам всем телом вперед подается, поводок натягивает, рукой трясет от азарта, словно и правда бежать собрался.
А Туман... Вы бы видели Тумана. Он, слепой, старый пес, в тот же миг преображается. Поводок для него - как провод электрический. Чувствует он этот рывок хозяйской руки, чувствует, как натянулась кожаная лента, слышит, как тяжело и азартно топнул хозяин ногой.
И пес подыгрывает! Уши торчком, хвост кольцом, носом воздух тянет, лапами перебирает, натягивает поводок в ответ - мол, чую, хозяин, чую, бежим!
Кузьмич мне как-то, когда я ему мазь приносила, признался шепотом:
- Я, Семёновна, ему вру. Каждый день вру. Если охотничья собака поймет, что она больше не охотник - она умрет от тоски. Вот я и работаю его глазами. Трясу поводком, чтоб думал, что мы в деле.
Святая ложь, думала я тогда. Спасает старик собаку. Кто ж знал, как оно обернется...
Помню тро было тихое, обманчивое. Кузьмич с Туманом ушли далече, к старому оврагу. И тут налетела «низовка». Страшное дело: сверху небо проглядывает, а по земле метет так, что ног не видно. Снег колючий, жесткий, крутит, вертит, все ориентиры стирает.
Кузьмич решил срезать путь, понадеялся на память. Шагнул в сторону, а там яму снегом замело. Оступился, хрустнуло в лодыжке, и рухнул старик как подкошенный. Боль такая, что в глазах потемнело. Попробовал встать - куда там, нога не держит.
Сидит Кузьмич в снегу. Вокруг - белое молоко. Где дом, где лес - не разобрать. Ветер воет, заглушает всё.
Кузьмич - мужик тертый, сдаваться не привык. Попробовал он встать, оперся на здоровую ногу - да где там! Снег рыхлый, проваливается, а больная лодыжка огнем полыхнула так, что искры из глаз посыпались. Старик аж зарычал от боли, снова в сугроб повалился.
Попробовал ползти - тулуп тяжелый, мешает, снег в рукава набивается. Прополз метр-другой вслепую и остановился. Куда ползти-то? Кругом одна белая муть.
Минут двадцать он барахтался, злился, матерился сквозь зубы, пытаясь хоть какой-то ориентир найти. Но «низовка» крутит, путает. Выбился из сил старик. И вот тут накатило на него... Накатило глухое, тошное отчаяние.
Он - лучший егерь района - сидит в поле, как слепой котенок, и не знает, в какой стороне дом. И нога эта проклятая пульсирует, не дает пошевелиться. А сидеть тут в буране долго нельзя - к вечеру мороз ударит, вот тогда и конец. Понял Кузьмич: беда. Не дойти ему. А рядом Туман сидит. Слепой пес. «Глаза» его, которыми Кузьмич так гордился, теперь бесполезны..
- Эх, Туман, Туман... - прошептал Кузьмич, тяжело дыша и притягивая пса к себе.
В этот момент сломалось что-то в старике. Вся его гордость, вся эта напускная егерская бравада вдруг показалась такой глупой, такой мелкой перед лицом стихии. Рука его тяжело, безвольно упала на холку пса.
- Прости, брат, - выдохнул он в мокрую шерсть, чувствуя, как злость сменяется горькой апатией. - Нет тут никаких зайцев. И дома, кажись, нет. Заблудил я нас. Я такой же слепой, как ты, Туман. Только еще и дурак...
Кузьмич опустил голову, просто пережидая приступ боли. Поводок провис.
Но Туман вдруг повел себя странно. Он почувствовал, что хозяин обмяк. Почувствовал этот запах - не азарта, а страха и безнадеги, что пошел от человека.
Пес вырвался из объятий. Встал. Поднял нос к ветру. Ноздри его широко раздувались. Он ловил не выдуманный запах зайца, а настоящий запах жизни. Тонкую струйку дыма из далекой трубы, запах хлева, запах жилья, который ветер нес низом.
Туман фыркнул и жестко, требовательно ткнул Кузьмича носом в плечо. А потом уперся боком в бедро и натянул поводок. Сильно, до звона. И не туда, куда Кузьмич смотрел, а поперек ветра.
Кузьмич сначала не понял, хотел одернуть. Но пес стоял насмерть. Тянул, рычал, вибрация от рычания шла по поводку прямо в руку старику. «Вставай!» - говорил этот рык.
И Кузьмич доверился. Кое-как, на одной ноге, держась за поводок как за спасательный круг, он поднялся.
- Ну веди, - простонал.
И они пошли. Туман шел уверенно, натягивая ремень, передавая через него свою уверенность хозяину. Он выбирал дорогу там, где наст крепче. Шли долго, казалось - вечность. А потом вдруг ветер стих, и прямо перед носом возникла родная калитка.
Как он в дом ввалился, я не видела, ко мне соседка прибежала: «Семёновна, беги скорее, там Кузьмич приполз, нога синяя, сам белый весь!»
Я - сумку в руки и к нему.
Захожу в избу, а там Кузьмич сидит на лавке, ногу в тазу с водой держит, трясется еще от пережитого страха. А Туман у печки лежит, свернулся клубком и спит, только бока ходуном ходят.
Начала я ногу осматривать - сильный вывих, связки потянул, но кости целы. Слава Богу. Мажу я ему лодыжку, бинтую, а Кузьмич всё не унимается, рассказывает, глаза горят:
- Ты представляешь, Семёновна! Я ему врал про зайцев, развлекал. А он меня вывел! Через самую метель! Выходит, я его водил, а он всё понимал? Понимал, куда идти, просто подыгрывал мне?
Он посмотрел на спящего пса с такой нежностью, что у меня ком в горле встал.
- Умнейшая собака! Каждое слово мое ловил!
Я закончила перевязку, вытерла руки. Тяжело было правду говорить, но надо.
- Кузьмич, - тихо сказала я. - Ты ведь знаешь, я врать не умею.
Он насторожился.
- О Тумане твоем речь. Помнишь, ты жаловался, что он лаять перестал, когда калитка скрипит?
- Ну?
- Я ведь тогда проверила, да промолчала, чтоб не расстраивать. Глухой он, Кузьмич. Совсем глухой. Уже полгода как. Я сейчас вот крышку от кастрюли на пол уронила - он ухом не повел.
В избе повисла тишина. Только ходики: тик-так, тик-так.
Кузьмич замер. Рот приоткрыл, смотрит на меня растерянно.
- Как... глухой? - прошептал он. - А как же... Я же ему кричал... Я же звал... Он же радовался, хвостом вилял…
- Не слова он твои слышал, Иван Кузьмич, - вздохнула я. - Он руку твою чувствовал. Поводок этот. Ты когда кричишь «Заяц!», ты же дергаешь его, ты же сам весь напрягаешься, ногой притопываешь. Вот он эту дрожь, этот рывок и считывал. А раз хозяин дергает - значит, надо бежать, надо радоваться.
Кузьмич перевел взгляд на собаку. Туман спал.
- Выходит... - голос старика дрогнул. - Выходит, он просто чувствовал, что мне это надо? Что я сам в эту игру играть хочу?
- Выходит так. Знал он, собачьим сердцем знал, что эти «охоты» тебе нужны, чтоб ты живым себя чувствовал. Вот и подыгрывал. А сегодня, когда ты поводок отпустил и сдался, он понял: игры кончились. И сделал то, что должен был. Домой тебя привел. По запаху, Кузьмич. Нос-то у него работает.
Кузьмич сидел долго, не шевелясь. По щеке его, по жесткой щетине, скатилась слеза. Он протянул руку и положил её на бок собаки. Туман, даже во сне почувствовав родную тяжесть руки, глубоко вздохнул и прижался спиной к ноге хозяина поплотнее.
Им не нужны были слова. И слух им был не нужен. Они были связаны чем-то покрепче кожаного поводка. Тем самым теплым следом, который одна душа оставляет в другой.
Сегодня утром видела их. Выходят. Кузьмич с палочкой, хромает. И Туман рядом. Не дергает больше Кузьмич поводком, не кричит про зайцев. Идут они спокойно, плечом к плечу. Туман носом воздух ловит, дорогу выбирает, а Кузьмич ему доверяет.
Смотрю я на них и думаю: мы часто считаем, что спасаем слабых. А на самом деле, может статься, это они нас держат на краю, не дают упасть? Просто своей любовью, которой никакие слова не нужны.
А вы как думаете? Бывало у вас такое, что животное понимало вас лучше, чем люди? Расскажите.
Если по душе пришлась история - заходите еще, подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.