Будильник прозвенел в шесть утра, но Елена уже десять минут лежала с открытыми глазами, изучая трещину на потолке. Эта трещина была похожа на реку, разветвляющуюся на мелкие притоки, и Елене казалось, что она сама — такая же река, из которой каждый день выкачивают воду, не давая времени наполниться снова. Она знала наперед каждую секунду следующего часа. Сейчас она встанет, нащупает тапочки, пойдет на кухню, нажмет кнопку кофемашины, достанет из холодильника яйца и бекон, а из шкафчика — овсянку для дочери, которая снова будет ныть, что каша слишком густая.
Первым на кухню явился Андрей. Он вошел, не глядя на жену, уставившись в экран телефона. Его халат был не завязан, и он выглядел как человек, который свято верит, что чистые рубашки растут в шкафу на плечиках сами собой, а горячий завтрак — это естественное природное явление, вроде рассвета.
— Лен, ты видела мои счастливые носки? У меня сегодня встреча с инвесторами, мне нужны именно они, — бросил он, придвигая к себе тарелку с омлетом.
— Они в левом ящике комода, Андрей. На второй полке, за спортивными штанами, — ответила она механически.
— Нет их там, я смотрел, — раздраженно отозвался муж, даже не подняв глаз.
Елена вздохнула. Она знала, что они там. Она сама их туда положила вчера вечером, после того как два часа гладила гору белья, пока Андрей смотрел обзор футбольных матчей. Она молча вышла из кухни, поднялась в спальню, открыла ящик и достала носки. Они лежали на самом виду. Когда она вернулась и положила их на стол рядом с его тарелкой, Андрей даже не сказал «спасибо». Он просто хмыкнул и продолжил быстро печатать сообщение.
Следом на кухню вплыла Вика. Шестнадцатилетняя дочь была воплощением подросткового эгоцентризма. Она скользнула взглядом по матери, словно та была частью кухонного гарнитура, и поморщилась, глядя в тарелку.
— Мам, я же говорила, что не ем овсянку по четвергам. У меня сегодня физра, мне нужен белок. И дай мне три тысячи, я записалась на маникюр после школы. Все девчонки уже сделали этот новый дизайн с втиркой.
— Доброе утро, Вика, — тихо сказала Елена. — Овсянка полезна для желудка. А про маникюр мы договаривались — раз в месяц. Ты делала его две недели назад.
— Боже, ну началось! — Вика закатила глаза так сильно, что, казалось, они сейчас застрянут. — Ты вечно всё портишь. Пап, скажи ей!
Андрей, не отрываясь от телефона, пробормотал:
— Лен, ну дай ей денег, не начинай с утра пораньше. У меня и так голова раскалывается.
Елена замерла с чайником в руке. В этот момент она почувствовала, как внутри что-то тихо хрустнуло. Это не был громкий взрыв ярости, скорее звук ломающегося тонкого льда. Она случайно задела локтем свою любимую кружку — тонкий фарфор с ручной росписью, которую она привезла из своей единственной сольной поездки в Италию еще до рождения Вики. Кружка упала на плитку и разлетелась на десятки мелких осколков.
Андрей даже не вздрогнул. Он просто приподнял ноги, чтобы осколки не попали на его тапочки, и спросил:
— Лен, аккуратнее можно? Ты мне кофе дольешь?
Вика перешагнула через крупный черепок с нарисованным лимоном и полезла в шкаф за печеньем. Никто не спросил, не порезалась ли она. Никто не предложил помочь собрать осколки. Она была невидимым обслуживающим персоналом, чья поломка вызывала лишь легкое недовольство клиентов.
Елена медленно опустилась на корточки. Она смотрела на осколки и видела в них свою жизнь. Вот этот кусочек — её нереализованный талант художницы. Вот этот — её карьера в архитектурном бюро, которую она оставила, потому что «кому-то надо заниматься домом и ребенком». Вот этот — её здоровье, подорванное вечными недосыпами и тревогой.
Весь день прошел как в тумане. На работе — она работала дизайнером в небольшой типографии — начальник снова нагрузил её правками за коллегу, который ушел в отпуск. «Елена Петровна, вы же у нас самая ответственная, вы выручите». Она выручила. Она всегда выручала. Домой она возвращалась с тяжелыми пакетами продуктов. Сумки резали пальцы, а в голове пульсировала одна и та же фраза Андрея: «А что у нас на ужин? Надеюсь, не вчерашнее рагу».
Когда она вошла, дома стоял привычный хаос. Куртки брошены в прихожей, кроссовки Вики валяются посреди коридора. Андрей лежал на диване в гостиной.
— О, пришла, — не оборачиваясь, бросил он. — Слушай, там котлета в холодильнике какая-то холодная. Разогрей, а? И чай сделай. Я так устал сегодня, инвесторы просто кровь выпили.
Елена поставила пакеты на пол. Она не пошла на кухню. Она прошла в спальню и легла на кровать прямо в плаще. Её начало трясти. Лоб стал горячим, а конечности — ледяными. К вечеру температура подскочила до тридцати девяти.
Она слышала через дверь, как Андрей ворчит на кухне:
— Лен, ты чего там залегла? Где сковородка для блинов? Дети есть хотят!
Потом зашла Вика.
— Мам, ты спишь? Мне нужно платье погладить на завтра, я сама не умею, сожгу еще. Мам!
Елена открыла глаза. Вика стояла над ней с помятым платьем в руках.
— У меня температура, Вика. Мне очень плохо. Вызови врача или хотя бы принеси мне воды и таблетку.
Дочь посмотрела на неё с искренним раздражением.
— Ну вот, всегда ты не вовремя. А платье как же? Папа сказал, что ты просто не в духе.
Она ушла, хлопнув дверью. За всю ночь никто не принес ей воды. Андрей зашел один раз, чтобы спросить, где лежат таблетки от головы для него самого — у него, видите ли, «стресс от того, что дома беспорядок».
Утром Елена проснулась от тишины. Семья ушла, оставив после себя горы грязной посуды и липкие пятна на столе. Она встала, пошатываясь от слабости, и подошла к зеркалу. На неё смотрела бледная женщина с тусклыми волосами и глубокими тенями под глазами. В кармане халата она нащупала старую заначку — деньги, которые она по крохам откладывала полгода, планируя устроить сюрприз и вывезти всю семью в загородный отель на выходные.
Она посмотрела на эту пачку купюр. Потом на гору посуды. Потом на записку от Андрея на холодильнике: «Купи хлеба и не забудь забрать мою куртку из чистки».
В этот момент Елена поняла: если она сейчас начнет мыть посуду, она умрет. Не физически, возможно, но та искра, которая еще тлела где-то глубоко внутри, погаснет навсегда. Она превратится в окончательную функцию, в робота-пылесоса с функцией глажки и приготовления котлет.
Она достала из кладовки старый чемодан. Она не собирала вещи долго. Только самое необходимое: пару свитеров, джинсы, альбом для рисования, который лежал нетронутым пять лет, и документы. Она не оставила записки с инструкциями, где лежат макароны. Она не написала, как включать стиральную машину. Она написала всего одну фразу на обороте счета за электричество: «Я ушла в отпуск. Срок — неопределен».
Елена уехала в небольшой приморский городок, в котором они когда-то были с Андреем еще студентами. Она сняла крохотную комнату у пожилой женщины, окна которой выходили на старую пристань. Первые три дня она просто спала. Она просыпалась, слушала крики чаек, пила дешевый чай из щербатой кружки и снова засыпала. Её телефон разрывался от звонков и сообщений.
«Лен, ты где? Это не смешно. Вика не может найти свои ключи!»
«Елена, вернись немедленно. Моя мама приедет в субботу, что я ей скажу?»
«Мам, я сожгла твою любимую блузку, когда пыталась погладить свою. Почему ты не отвечаешь?!»
Она заблокировала все номера. Впервые за двадцать лет она не должна была думать о чужих ключах, чужих желудках и чужом маникюре.
Через неделю она достала альбом. Сначала рука дрожала, линии выходили неуверенными. Она рисовала море — серое, неспокойное, холодное. Такое же, как её душа. К концу второй недели на бумаге начали появляться цвета. Она рисовала старые лодки, выцветшие на солнце, и лица рыбаков. Однажды к ней подошел турист и спросил, продает ли она свои работы. Она продала набросок за тридцать евро. Это были первые деньги за её творчество за два десятилетия. Она купила на них самое вкусное мороженое в городе и съела его одна, глядя на закат.
Через три недели к её дверям приехал Андрей. Он выглядел ужасно. Рубашка была помятой, на лице — недельная щетина, в глазах — смесь ярости и растерянности.
— Нашел-таки, — выдохнул он, прислонившись к косяку. — Елена, ты совсем с ума сошла? Ты понимаешь, что дома происходит? Мать приехала, они с Викой разругались в пух и прах. Вика прогуливает школу, потому что ей «нечего носить». Я питаюсь пельменями! Поиграла в художницу — и хватит. Собирайся, я машину внизу оставил.
Елена посмотрела на него. Она искала в себе привычное чувство вины, желание вскочить, начать оправдываться, заглаживать углы. Но внутри было тихо и пусто. Как в доме, из которого вынесли всю мебель.
— Андрей, — сказала она спокойно. — Ты приехал спросить, как я себя чувствую? Ты заметил, что у меня была температура сорок, когда ты требовал блинов?
— Ну началось... — он раздраженно взмахнул рукой. — Все болеют. Ты же взрослая женщина, должна понимать ответственность. Я работаю, я содержу семью...
— Ты содержишь стены, Андрей. А я содержала жизнь в этих стенах. И я устала. Я больше не хочу быть мебелью. Я не вернусь. По крайней мере, не туда и не на тех условиях.
— В смысле — не вернешься? — его голос сорвался на крик. — Ты эгоистка! Ты бросила дочь в самый сложный период! Ты разрушаешь всё, что мы строили!
— Мы не строили, Андрей. Строила я, а ты пользовался. Ты даже не знаешь, какую кружку я разбила в то утро. Ты даже не спросил, почему я плакала в ванной каждую вторую среду месяца. Тебе было удобно. И Вике было удобно. А мне было смертельно одиноко в трех метрах от вас.
Андрей уехал ни с чем, пообещав лишить её «всего». Но лишать было нечего — всё, что у неё было ценного, она уже носила в себе.
Через неделю приехала Вика. Она зашла в комнату Елены, огляделась. На мольберте стояла законченная картина — яркое, солнечное побережье.
— Красиво, — тихо сказала дочь. Она выглядела повзрослевшей. Лицо было бледным, под глазами — те же тени, что были у Елены. — Мам, бабушка уехала. Она назвала меня неблагодарной и ленивой. Папа всё время орет. Я... я вчера первый раз сама сварила суп. Он получился отвратительным, но я его съела.
Елена подошла и обняла дочь. Впервые Вика не отстранилась. Она прижалась к матери и тихо заплакала.
— Мам, я не знала, что ты делаешь столько всего. Я думала, это просто... ну, само собой. Как интернет в квартире. Он просто есть. Прости меня.
— Я не вернусь в ту квартиру, Вика, — сказала Елена, поглаживая её по волосам. — Я подаю на развод. Но я всегда буду твоей мамой. Мы можем видеться здесь. Или ты можешь переехать ко мне, когда закончишь школу. Но я больше никогда не буду человеком, который живет ради чьих-то «счастливых носков».
Елена не вернулась к Андрею. Она осталась в приморском городке, открыла маленькую студию-галерею. Андрей долго судился, пытался давить, но в итоге отступил — он нашел себе другую женщину, «хозяйственную», которая снова начала гладить его рубашки. Елена видела их фото в соцсетях и чувствовала только облегчение.
Вика приезжает к ней каждое лето. Она учится на ветеринара и теперь всегда спрашивает: «Мам, как ты себя чувствуешь?». И это «как ты» стоит всех котлет и чистых простыней мира.
Забота — это подарок, который нужно ценить. Когда его начинают принимать за должное, он превращается в цепи. Елена свои цепи разбила. И теперь на её кухонном столе всегда стоит новая кружка. Она не из Италии, она куплена в местной лавке, но кофе из неё на вкус — как самая настоящая свобода.
Как вы считаете, является ли внезапный уход единственным способом заставить близких осознать ценность домашнего труда, или стоило ли Елене пытаться договориться «на берегу», не доводя себя до выгорания? Обязательно ставьте лайк, если тема вам откликнулась, и делитесь своими историями в комментариях!