Часть 1. ДВЕ ЛЮБЯЩИЕ ЧАСТИ
Анна Сергеевна поправила скатерть на столе в беседке, расставила три тарелки. Третья, с мелкой синей ромашкой, была куплена вчера, на распродаже. «Для гостей», — сказала она себе, но внутри все сжалось в тугой, холодный узел.
Она знала всё. Знание копилось годами, тихо, как пыль на старых семейных альбомах. Сначала — натянутые рабочие командировки у Сережи, странные взгляды жены, Ирины. Потом — запах чужого парфюма, который он неосторожно привез на пиджаке в воскресный обед. А затем и прямое признание, вырвавшееся у сына после второго бокала выпивки: «Мама, у меня есть еще одна семья. Женщину зовут Лариса. И там мальчик. Твой внук».
Она посмотрела в глаза своему взрослому, красивому, успешному сыну и увидела там испуганного мальчишку, который боится, что мама перестанет его любить. И она промолчала. Промолчала, когда он просил понять. Промолчала, когда тайком отнесла Ларисе старые вещи Мишутки, своего «официального» внука, для «того» мальчика, Артема. Она начала вязать обоим по одинаковой шапочке. И любила обоих. И молчала за обоих.
Молчание стало ее крестом, ее участью и ее ложью по умолчанию. Она видела Ирину — уставшую, вечно подозревающую, но цепляющуюся за видимость благополучия. Она общалась с Ларисой, той женщиной — молодой, восторженной, искренне верящей, что ее Сергей — жертва несчастливого брака, который вот-вот распадется. Анна Сергеевна варила для обеих борщ, сидела с обоими внуками и чувствовала, как ее сердце, разорванное на две любящие части, покрывается ледяной коркой стыда.
А потом появилась третья.
Часть 2. ДОЖДЬ НАЧИНАЕТСЯ
Какая-то девочка, моложе его на двадцать лет. Фотография в телефоне, мельком подсмотренная: они на яхте, сын, загорелый, счастливый, обнимает смеющуюся блондинку. В тот миг лед в душе Анны Сергеевны треснул. Это была уже не слабость, он не заблудился. Это была патология. Система. Конвейер лжи, на котором перемалывались жизни ее внуков, этих ничего не подозревающих женщин, да и его собственная душа.
Страх сменился холодной, железной решимостью. Молчать больше было нельзя. Но и устраивать публичную казнь, позор, который обрушится прежде всего на внуков, она не могла.
Идея родилась тихо, как всегда рождаются самые отчаянные планы. Простой текст в два мессенджера.
Ирине: «Ирочка, солнышко, в субботу на даче собираемся, почти по-семейному. Сергей будет, Мишутку возьми. Хочу пирог твой с вишней попробовать, сготовишь?».
Ларисе: «Ларочка, Сережа сказал, вы свободны в субботу? Заезжайте с Артемкой на дачу, воздухом подышать. Я клубники насобирала».
Обе ответили согласием. Обе — с теплыми смайликами. Ирина — с облегчением: «значит, все хорошо, раз зовет». Лариса — с радостью: «он так хочет, чтобы мы сблизились!».
Машины подъехали почти одновременно. Анна Сергеевна, стоя у калитки, увидела, как из первой вышла Ирина, оглядываясь на подъезжающую вторую машину с незнакомыми номерами. Увидела, как распахнулась дверь, и Лариса, держа за руку Артема, весело крикнула: «Анна Сергеевна, мы приехали!».
Ирина замерла. Ее взгляд перебегал с улыбающейся Ларисы на мальчика, который был копией Мишутки в его три года, потом на лицо свекрови. В ее глазах медленно, как в замедленной съемке, гасли все огоньки — понимание, доверие, жизнь.
— Анна Сергеевна? — тихо, с ледяной интонацией спросила Ирина. — Кто это?
Лариса, почувствовав напряжение, неуверенно подошла ближе. Артем спрятался за ее ногу.
— Заходите в беседку, девушки, — голос Анны не дрогнул. — Дождь начинается. И дети тут.
Часть 3. ОН ТОГО НЕ СТОИТ
Они сидели за столом с тремя тарелками. Две женщины, бледные, как полотно. Между ними — как судья, как сама совесть — Анна Сергеевна. Чай остывал, никто не притрагивался к пирогу.
— Это Лариса, — начала Анна, глядя прямо на невестку. — А ее мальчик — это Артем. Мой внук. Сын Сережи.
Тишину разрезал не крик, а сдавленный стон Ирины. Лариса вскочила, ее лицо перекосилось от ужаса и того же, запоздалого, прозрения.
— Он сказал, вы все знаете, что он почти в разводе, что… — Он сказал мне, что ты — холодная эгоистка, и вы живете как соседи, — прошептала Ирина, глядя не на соперницу, а куда-то внутрь себя. — Что ради Миши не разводится…
— Он обманул обеих. А я молчала. Потому что боялась. Боялась, что вы уйдете, что дети останутся без отца, что все рухнет. Но теперь есть еще и третья. Молодая. И я поняла — рухнет все равно. И чем дальше, тем больнее будет вам. Им, — она кивнула в сторону дома, где в комнате играли, не ведая ни о чем, два брата.
— Зачем? — выдохнула Лариса, и по ее щекам потекли слезы. — Зачем вы нас собрали? Устроить разборку?
— Нет, — твердо сказала Анна. — Чтобы вы увидели друг друга. Не как враги. А как… такие же жертвы его слабости. Чтобы вы увидели детей друг друга. Чтобы вы, — ее голос впервые дрогнул, — не тратили еще годы жизни. Он не стоит этого. А они — стоят.
Она встала и вышла из беседки, оставив их наедине с самой страшной и самой очищающей правдой. Дождь почти стих. Из беседки доносились не крики, а приглушенные, сбивчивые голоса, прерываемые плачем. Потом — тишина.
Анна Сергеевна смотрела на проясняющееся небо. Ей было нестерпимо больно. Она знала, что сын ее не простит никогда. Но она спасла что-то более важное: возможность для этих двух женщин выйти из тюрьмы его лжи. И шанс для двух мальчиков, играющих сейчас в ее гостиной.