— Каких сватов, не пойду я за него! — вскинулась Вера.
— Я те дам «не пойду», — Мария погрозила кулаком, — пойдёшь как миленькая. Или думаешь, Ваньке своему порченая нужна будешь? Да он, как узнает, что не девка уже, на другой день после свадьбы со двора проводит, не поглядит, что один двух сестёр растит. В дом пошли, нечего тут у ворот горлопанить, чтобы вся улица слышала.
Вера, словно пьяная, шатаясь, вошла в дом. Комната поплыла перед глазами, и она опустилась на табурет возле стола. В избе Мария принялась распекать дочь, перемежая брань с увещеваниями. Вера слушала сквозь слёзы, чувствуя, как внутри поднимается волна отчаяния и безысходности. Она любила Ивана, мечтала о свадьбе с ним, о тихой семейной жизни. Теперь же всё рухнуло в одночасье.
— Удавлюсь, — выдавила она из себя.
Мария замолчала на полуслове и, разинув рот, смотрела на дочь. Замешательство длилось недолго, и на неё полился очередной поток брани.
— Только попробуй мне сотворить с собой что, — кричала мать в гневе, — я тебя косой твоей, в углу как телёнка, привяжу.
— Вот на косе и удавлюсь, — глухо повторила Вера.
Ничего не добившись криком, Мария заперла дочь в чулане, от греха подальше спрятав всё что несло опасность для её жизни, и отправилась на другой конец улицы, к своей матери.
Бабка Арина жила одна в низенькой избушке почти у самого берега Громотушки.
— Мать, беда у нас, — с порога заголосила Мария.
— Что опять приключилось? — Арина сидела на низенькой скамейке у печки и перебирала фасоль.
— Верку сватать надо, а она упирается, удавиться грозится.
Арина выслушала дочь, потом спросила:
— А чего это она удавиться собралась? Жених плохой?
Мария, запинаясь, рассказала матери о том, что случилось. Арина слушала внимательно, лишь изредка покачивая головой.
— Дело худо, — наконец произнесла старуха. — Ты кулёма, куда глядела, когда девку с паразитом этим, одну в район отпускала?
— Да откуда же мне было знать, что Генка этот на такое решится? — заголосила Мария.
— Поздно реветь, — оборвала её причитания Арина, — пойдём, поговорю с внучкой. Тут криком да нахрапом ничего не добьёшься.
В чулане было темно и душно. Вера сидела на старом сундуке, уткнувшись лицом в колени. Сквозь щели в досках пробивались редкие лучи света, выхватывая из мрака пыльные банки с соленьями и мешки с мукой. Запах плесени и сушёных трав давил на грудь, усиливая чувство безысходности. В голове пульсировала одна мысль: «Зачем жить?» Слёзы высохли, оставив после себя лишь тянущую боль в груди. Вера подняла голову и невидящим взглядом уставилась в стену. В памяти всплывали счастливые моменты с Иваном: их первая встреча на пятачке, робкие признания в любви под луной, мечты о будущем доме и детях. Теперь всё это казалось лишь призрачным сном, оборванным жестокой реальностью. Дверь чулана скрипнула, и в проёме появилась сгорбленная фигура Арины.
— Верушка, внучка, иди сюда, чего ты тут сидишь, — ласково позвала бабка.
Вера нехотя поднялась и вышла из чулана. Бабка Арина обняла её за плечи и повела в избу. Там усадила на лавку, а сама присела рядом. Некоторое время они сидели молча, Арина гладила внучку по голове, словно маленькую.
— Расскажи мне, расскажи, милая, всё как есть, — тихо проговорила она. — Ничего от меня не таи, я всё пойму.
И Вера, захлёбываясь слезами, поведала бабке о случившемся: о Генке, о потере чести, о страхе перед Иваном и позором перед всей деревней. Арина слушала внимательно, не перебивая, лишь изредка вздыхала. Когда Вера закончила, она взяла её ладони в свои морщинистые руки.
— Тяжко тебе, знаю, — проговорила Арина. — Но жизнь на этом не кончается. Случившегося не исправить. Но я так тебе скажу: не ты первая, не ты последняя. Думаешь, я в молодости горя не знала? Знала, милая, ещё какого. А вот видишь, до каких лет дожила. Никто от этого ещё не помер. Не вздумай только глупостей наделать, себя губить — грех великий. Раз случилось у вас с Генкой этим, надо замуж идти, милая.
— Бабушка, но я его не люблю, противен он мне. Я с Ваней жить хочу.
— Любовь, внучка, дело наживное, — ответила Арина. — Полюбишь, куда денешься. Муж в доме — опора. А Ванька твой… что Ванька? Примет он тебя такую? Сомневаюсь я. Мужики они гордые, им подавай, чтоб всё чисто да гладко. А если ты уже не одна, а если ребёнок? Что ж ты на мужика чужое дитя повесить хочешь?
Вера вздрогнула. Ребёнок? Она не думала об этом. Мысль о беременности словно громом поразила её. Страх и отчаяние с новой силой захлестнули душу.
— Бабушка, но ведь один раз всего было. Неужели может получиться что?
— Может, ещё как может, — подтвердила Арина.
Вера молча смотрела на неё.
— Вот и подумай теперь. Прознает твой Ванька, что ребёнок не его, поедом заест и тебя, и дитёнка. Станет шпынять по всякому поводу. Ты такой жизни своему дитю хочешь?
Вера заплакала вновь, но теперь это были слёзы не только отчаяния, но и страха за будущее, за жизнь, которая, возможно, уже зародилась в ней. Она представила себе, как Иван, узнав правду, станет чужим и жестоким, как будет упрекать её каждый день, как её ребёнок будет расти, чувствуя себя нежеланным.
Арина, видя её смятение, продолжила:
— А Генка этот — он парень неплохой. Может, и не такая любовь у вас будет, как с Ванькой, но зато жизнь спокойная да в достатке. И ребёнок будет расти, зная, кто его отец.
Вера слушала её, и в голове, словно на весах, взвешивались все «за» и «против». С одной стороны – мечта о любви с Иваном, с другой – реальность: потерянная честь, страх одиночества и позора, и, возможно, ребёнок, нуждающийся в отце.
— Не торопись, — сказала Арина, заметив её растерянность. — Подумай хорошенько.
Бабка обняла её за плечи, и Вера почувствовала, как от её слов стало немного легче. Впервые за этот день в душе появилась маленькая надежда. Может быть, не всё потеряно. Может быть, из этой беды ещё можно найти выход. Надо только успокоиться и хорошо подумать.
Вера вытерла слёзы и благодарно посмотрела на бабку.
— Спасибо, бабушка, — прошептала она.
Всю ночь она не сомкнула глаз, думала, думала и не находила другого выхода, кроме как выйти замуж за Рохлина. Внутри неё поселилась тихая обречённость. Она решила не сопротивляться судьбе. Не спали и Мария с Ариной, прислушивались к каждому скрипу, боясь, чтобы Вера не вышла из избы да не натворила чего с собой. Спал только Архип, глава семейства. Он ничего не знал о случившемся, поэтому его мощный храп разносился по всей избе.
На следующее утро Вера проснулась с опухшим от слёз лицом.
— Я согласна, — проговорила она, не глядя в глаза матери, — выйду за Генку, если он, конечно, захочет жениться.
— Захочет, куда денется! — обрадовалась Мария и, не теряя времени, отправилась к Гладкову.
Захар Петрович выслушал её молча, потом, изменившись в лице, ответил:
— Успокойся, Мария, я со своим племянником разберусь. В обиду Веру не дам. Женится шельмец, раз так всё случилось. Иди домой, успокой дочь, а вечером сватов ждите.
Когда Пештына ушла, он вышел из кабинета и спросил у счетовода Дуни Абросимовой, где Генка.
— Во вторую бригаду собирался, там, наверное, — ответила девушка.
— Скажи Сергею Шкодину, пускай берёт мою лошадь, едет во вторую бригаду и привезёт его сюда, он мне срочно нужен.
Через час Генка сидел в кабинете председателя, перед Гладковым.
— Это ты чего, шельмец такой, творишь? — Гладков взял племянника за грудки и хорошенько встряхнул.
— Ты чего, дядь Захар? — растерялся Геннадий. — Ничего я не творю. Ездил во вторую бригаду, глядел, как дела с гречихой у них. Сам же вчера вечером велел мне туда ехать.
— Я не о гречихе, — вскипел Гладков. — Ты что, шельмец, с девкой сотворил?
— С ка-кой девкой? — заикаясь проблеял Генка.
— С Верой Пештыной. Мать её сейчас приходила, сказала, что обесчестил ты её. Требует, чтобы женился.
— Да не хочу я жениться, не нагулялся ещё. А Верка сама согласилась. А я что, дурак, чтобы от такого отказываться?
— Ах ты гад! — опять взревел Гладков. — Ты хоть понимаешь, что натворил? Девку опозорил, теперь жениться не хочет! Да я тебя собственноручно за это в тюрьму упрячу!
Генка съёжился под гневным взглядом дяди. Он не ожидал, что всё так обернётся. Хотел просто развлечься, а теперь жениться придётся. Знал: с дядькой спорить бесполезно, Захар Петрович был человеком слова, и если что сказал, переубедить его невозможно.
— Ладно, дядь Захар, женюсь, не кричи только.
— Вот так-то лучше, — Гладков отпустил рубаху на груди племянника. — Домой иди, вечером свататься пойдём.