Это было предательство. Растянутое во времени, методичное, холодное предательство. Тренировочный полигон оборудовали в овраге. Саперы сколотили макет танка на полозьях, к которому прицепили трактор «Сталинец». Главным инструментом дрессировки был голод. В инструкции говорилось сухо: «Снизить рацион питания на 50% в первые дни, до полного голодания перед тренировкой. Кормление производить исключительно под макетом танка при работающем двигателе».
Первые два дня Байкал не понимал, что происходит. Когда Егор приходил к нему, пес радостно вскакивал, вилял хвостом, тыкался носом в ладони, ища там сахар или хлеб. Но ладони были пусты. Егор не смотрел собаке в глаза. Он наливал воду в миску и уходил. — Прости, брат, — шептал он за дверью землянки, кусая кулак.
— Надо. Так надо.
На третий день Байкал перестал встречать его радостно. Он лежал в углу, грустный, ослабевший.
В его взгляде появился вопрос: «За что? Что я сделал не так, хозяин?»
Егора этот взгляд резал по живому. Каждый раз, входя в землянку, он чувствовал себя палачом. Он сам перестал есть. Отдавал свой паек молодым бойцам. Кусок не лез в горло, когда он знал, что его друг голодает.
Начались тренировки. Поле. Рев трактора. Лязг железа. Вонь выхлопных газов. Егор держал Байкала за ошейник. Пес дрожал. Он боялся грохочущей машины. Это был нормальный инстинкт — бежать от опасности. Егор достал миску с мясом. Показал псу. Байкал потянулся, сглотнул слюну. Егор пробежал к макету танка, поставил миску под днище, между гусеницами. Вернулся.
— Взять! — скомандовал он. Байкал сделал шаг и остановился. Трактор ревел страшно.
— Взять! — крикнул Егор жестче. Пес заскулил, попятился. Он смотрел на Егора, умоляя отменить приказ. «Я не хочу туда, там смерть, давай уйдем!» Егор ударил себя по бедру поводком.
— Вперед! Жрать хочешь? Вперед! Пошел!
Он толкал пса в спину. Грубо. Жестоко. Ломая его волю. Ломая их дружбу. Байкал прижал уши, сжался в комок и пополз. Медленно, на брюхе, преодолевая ужас. Он залез под лязгающее днище, схватил кусок мяса, не жуя, и пулей вылетел обратно, к ногам Егора. Искать защиты. Но защиты не было
Егор не похвалил его. Не погладил. Он должен был закрепить рефлекс: еда только там. Спасение от голода — под танком. С каждым днем тренировки усложнялись. Теперь на Байкала надевали вьюк — два брезентовых мешка по бокам, набитых песком (для веса). Сверху торчала деревянная палка, имитирующая антенну взрывателя. Байкал привык. Голод — страшный учитель. Пес научился не бояться грохота. Он научился бежать наперерез движущейся мишени, подныривать под днище, где "мертвая зона" пулеметов.
Но что-то ушло из их отношений. Вечерами, в землянке, Байкал больше не подходил к Егору ласкаться. Он лежал на своем месте, отвернувшись к стене. Когда Егор пытался его погладить, пес терпел, но не отвечал. Он стал замкнутым, угрюмым инструментом войны. Егор видел это. И ненавидел себя еще больше. Он превратил верного друга в живую торпеду.
«Ничего, — думал он, глядя на профиль пса в полумраке. — Мы оба сгорим. И там, на том свете, я буду просить у тебя прощения вечно».
К началу января рота была готова. Двадцать четыре собаки. Двадцать четыре смерти на поводках. Пришел приказ о выдвижении на передовую. Разведка доложила: под Волоколамском замечено скопление бронетехники 4-й танковой группы вермахта. Среди них — батальон тяжелых танков.
— Ну что, Байкал, — сказал Егор, снаряжая вьюк настоящими толовыми шашками. Бруски желтого «мыла» ложились в карманы плотно, тяжело. — Пора.
Он вставил взрыватель. Теперь одно касание штыря о днище танка — и четыре килограмма тротила превратят собаку и танк в огненный шар. Егор посмотрел в глаза псу. В них была бесконечная, вселенская усталость. И, несмотря ни на что, преданность. Байкал лизнул руку Егора. Шершавым, теплым языком. Егор зажмурился, чтобы не завыть.
Они вышли на позиции.
Январь сорок второго года не щадил ни своих, ни чужих. Мороз стоял такой, что смазка на затворах густела, превращаясь в клей, а дыхание мгновенно оседало инеем на воротниках и ресницах.
Участок фронта под Волоколамском напоминал лунный пейзаж. Перепаханное воронками поле, черные скелеты деревьев, серое, низкое небо, готовое в любой момент рухнуть на головы. Взвод СИТ — собак-истребителей танков — занимал позицию на левом фланге, в наспех вырытых окопах полного профиля.
Егор сидел на дне траншеи, прислонившись спиной к мерзлой глине. Байкал лежал у его ног. На собаке уже был надет боевой вьюк. Два брезентовых кармана по бокам топорщились от смертельного груза — четыре килограмма тротила, по два с каждой стороны. Сверху, над холкой, торчала подпружиненная антенна штыревого взрывателя. Сейчас она была на предохранителе — чека удерживала механизм.
Егор смотрел на эту антенну, как завороженный. Тонкий стальной прут. Стоит выдернуть чеку, и любое отклонение штыря назад — при касании днища танка — замкнет цепь.
— Жмет? — хрипло спросил Егор, поправляя лямку на груди пса.
Байкал тихо вздохнул. Ему было тяжело и неудобно, но он терпел. Он чувствовал напряжение хозяина, его страх и решимость, смешанные в один тугой комок. Пес ткнулся холодным носом в ладонь Егора, ища поддержки. Егор отдернул руку, словно от огня.
«Не надо, — подумал он. —Тебе жить осталось полчаса. И мне, наверное, тоже».
Рядом, в соседней ячейке, молодой боец Петров что-то шептал своей собаке, псу по кличке Огонек.
— Ты, главное, беги, рыжий, беги… Там колбаса. Там тепло. Понял?
Огонек вилял хвостом, не понимая, почему хозяин плачет.
— Отставить сопли! — рявкнул пробегавший по траншее лейтенант Савельев. Лицо у него было серое, глаза воспаленные. — Наблюдатели докладывают движение. Танки вышли из леса. Всем проверить взрыватели! Приготовиться снять предохранители!
Егор перевел взгляд на бруствер. Земля начала мелко дрожать. Сначала это была едва уловимая вибрация, от которой осыпался иней со стенок окопа. Потом появился звук. Низкий, утробный гул. Он шел не с воздуха, он шел из-под земли, словно ад открыл свои ворота где-то внизу. Лязг гусениц, рев мощных двигателей, скрежет металла.
— Началось, — выдохнул Егор.
Первыми ударили немецкие минометы. Мины ложились веером, прощупывая передний край. Взрывы взметали фонтаны черной земли и снега. Егор прижал Байкала к дну окопа, накрыл собой.
— Лежать! Тихо!
Пес дрожал. Крупная дрожь била его тело под брезентовым вьюком. Инстинкт самосохранения вопил: «Беги! Спасайся!». Но голос хозяина держал его на месте крепче цепи.
Артподготовка закончилась так же внезапно, как и началась. Наступила звенящая тишина, в которой рев моторов стал оглушительным. Егор осторожно выглянул из-за бруствера. Поле перед ними ожило. Они шли клином. Десять… двенадцать… пятнадцать машин. Серые стальные коробки, плюющиеся дымом. Пехота шла за броней, прячась от пуль.
— Приготовиться! — пронесся крик командира роты. — Собак к бою!
Егор схватил Байкала за ошейник. Руки в толстых варежках не слушались. Он стянул варежку зубами, голыми пальцами нащупал кольцо предохранительной чеки на спине собаки. Металл обжег кожу холодом.
— Ну, брат… — прошептал Егор. — Пора.
Он искал взглядом Его. Среди однообразных серых машин он пытался найти ту самую.
И нашел.
На левом фланге атаки, чуть в стороне от основной группы, шел Pz.IV. Он двигался уверенно, нагло, подминая кустарник. Башня была слегка повернута в сторону наших позиций. На борту башни белел знакомый символ. Пиковый Туз.
Кровь ударила Егору в голову. Мир сузился до размеров смотровой щели этого танка. Он увидел горящий дом. Увидел тело матери на снегу. Увидел Ленку. Ненависть была такой горячей, что, казалось, она может расплавить снег вокруг.
— Выпустить собак! — команда разорвала воздух.
Слева и справа из окопов начали выпрыгивать серые и рыжие тени. Егор видел, как Петров буквально вытолкнул своего Огонька из окопа, крича: «Взять! Взять!». Собаки, приученные голодом, рванули вперед. Но реальный бой — это не полигон. Пулеметы танков застрочили. Трассирующие очереди прошили пространство. Две собаки упали сразу, срезанные очередью. Огонек, пробежав метров тридцать, испугался взрыва снаряда, взвизгнул и развернулся обратно. Он бежал к своим окопам, неся смерть на спине.
— Стой! Назад! — в ужасе заорал Петров.
Огонек прыгнул в траншею к хозяину. Взрыв. Столб земли взлетел в небо. Собака подорвала своих.
Егор видел это краем глаза. Хаос. Кровь. Безумие. Танк с Пиковым Тузом приближался. До него было метров двести. Идеальная дистанция для броска. Егор дернул кольцо чеки. Щелчок. Взрыватель взведен. Теперь Байкал — это ходячая бомба.
— Байкал… — голос Егора сорвался.
Он должен был дать команду. Должен был толкнуть пса на бруствер. Туз повернул башню и дал выстрел. Снаряд разорвался за спиной, осыпав их комьями глины.
Байкал стоял, уперевшись лапами в ступеньку для стрельбы. Он смотрел на поле, потом на Егора. В его взгляде не было страха перед танками, который Егор так старательно выжигал голодом. В его взгляде была преданность.
«Ты хочешь, чтобы я умер, хозяин? Если это спасет тебя — я пойду».
Этот немой вопрос в глазах собаки ударил Егора сильнее, чем любой осколок. Он вспомнил, как Байкал тащил его из-под завала. Как грел ночью. Как лизал руки. Это был не снаряд. Не патрон. Это был друг. Единственный, кто у него остался в этом аду.
— Вперед!!! Ковалев, твою мать, почему стоишь?! — орал лейтенант Савельев, пробегая мимо. — Пускай собаку! Танки прорвутся!
Туз был уже в ста метрах. Пулеметная очередь взбила фонтанчики снега прямо перед бруствером.
Егор схватил Байкала за шлейку. Но не толкнул вперед. Он притянул пса к себе.
— Нет, — прохрипел он. — Нет…
Он не мог. Просто физически не мог разжать пальцы и отправить часть своей души на смерть. Пусть расстреляют. Пусть трибунал. Но он не предаст.
В этот момент небо раскололось. Тяжелый снаряд — гаубичный, калибра 150 мм — ударил прямо в край бруствера их ячейки.
Света не стало. Звука не стало. Егора подбросило, как куклу, и швырнуло о стенку траншеи. Удар был такой силы, что сознание вылетело из тела, оставив только звенящую пустоту.
…Он возвращался медленно, мучительно. Во рту был вкус крови и земли. Левое ухо молчало совсем, правое улавливало какой-то далекий, ватный гул. Егор открыл глаза. Мир был перевернут. Бревна перекрытия разлетелись на щепки. Стенка окопа обвалилась. Он попытался пошевелиться. Тело болело все, каждая кость ныла, но руки-ноги, кажется, были на месте. Он приподнялся на локте, стряхивая с себя землю.
И увидел Байкала.
Пес лежал в полутора метрах от него, наполовину засыпанный глиной. Он лежал неестественно, на боку, вытянув лапы. Глаза были закрыты. Из носа и ушей сочилась темная струйка крови. Вьюк со взрывчаткой съехал набок, антенна погнулась, но взрыватель не сработал. Байкал не дышал.
Внутри Егора что-то оборвалось. Словно струна, на которой держалась вся его жизнь, лопнула с сухим треском.
— Байкал… — позвал он.
Голоса не было, только хрип. Пес не шелохнулся. Мертв. Убило взрывной волной. Или осколком. Его больше нет. Егор почувствовал странное спокойствие. Холодное, кристально чистое. Боль ушла. Страх ушел. Надежда ушла. Осталась только цель.
Земля над головой дрогнула. Тень накрыла окоп. Лязг гусениц раздавался совсем рядом. Прямо над ухом. Егор поднял голову. Над краем разрушенной траншеи нависала черная туша.
Пиковый Туз.
Грохот начал отдаляться. Егор приподнял голову, стряхивая землю с век. Первая линия обороны молчала — она была просто перепахана гусеницами.
Пиковый Туз уже перевалил через окоп и удалялся в сторону второй линии. Он двигался уверенно, как хищник, который уже насытился и ищет новую добычу. Экипаж, вероятно, уже не смотрел назад, считая, что в этой яме живых не осталось.
Егор перевел взгляд на дно окопа. Байкал лежал неподвижно. Танк был так близко, что Егор видел грязь и грубые сварные швы на броне.
Туз убил его семью. Туз убил его собаку. Туз забрал у Егора всё.
— Ну уж нет, — прошептал Егор, сплевывая вязкую, черную слюну. — Хрен тебе!
Он подполз к телу Байкала. Руки не слушались, пальцы скользили по шерсти. Щелкнули пряжки под брюхом пса. Егор рывком стянул тяжелый вьюк. Четыре килограмма смерти, которые предназначались собаке.
— Прости, брат, — хрипло выдохнул он, касаясь еще теплого уха. Я возьму это себе. Работаем, брат.
Егор с трудом поднялся на колени, взвалил сдвоенные мешки на плечо. Он нащупал штыревую антенну взрывателя — тонкий прут, торчащий из брезента. Она погнулась при падении, но механизм был цел.
Егор выпрямил штырь до щелчка. Теперь достаточно просто ударить антенной о железо.
Он встал в полный рост. Голова кружилась, перед глазами плясали черные точки, но в груди горел огонь ярости. Танк успел отъехать метров на двадцать-тридцать.
Егор сделал вдох и побежал. Ноги были ватными, сапоги вязли в перепаханной глине, но он бежал быстрее, чем когда-либо в жизни. Он догонял свою судьбу.
Двадцать метров. Пятнадцать. Десять.
Танк замедлился перед воронкой. Это был шанс.
Егор бежал из последних сил. Он видел только белый, рисунок Пикового Туза на серой броне. До борта оставалось два шага.
— Получай! — заорал он.
Он не стал просто кидать. Он прыгнул. Егор швырнул вьюк и не останавливаясь, всем весом своего тела навалился сверху, вдавливая штырь взрывателя в холодную сталь.
Последнее, что он почувствовал — это удар металла о грудь. А потом Он увидел вспышку. Она была ярче солнца. В это мгновение он не чувствовал боли.
Он чувствовал только торжество. И почему-то в этом ослепительном свете ему показалось, что он слышит лай. Звонкий, радостный лай Байкала, который зовет его играть.
Взрыв был чудовищной силы. Детонация боекомплекта танка разорвала машину изнутри. Башню сорвало и отшвырнуло на десять метров. Огненный столб взметнулся над полем боя, на секунду затмив собой низкое зимнее солнце.
Тишина пришла не сразу. Сначала догорало железо, трещали патроны в огне. Потом атака захлебнулась — потеря командирского танка сбила немцев с темпа, а подоспевшие советские танки из резерва ударили во фланг. Бой откатился на запад.
В разрушенном окопе, засыпанном землей и пеплом, что-то шевельнулось. Из-под груды глины показалась голова собаки. Байкал чихнул, фыркая кровью. Он не был мертв. Тяжелая контузия оглушила его, выключила сознание, заставив сердце биться так редко, что Егор этого не услышал.
Пёс с трудом выбрался из завала. Его шатало. Он скулил — тонко, жалобно, как щенок.
Нос не работал — запах гари, тротила и паленого мяса забивал все рецепторы. Байкал начал рыть. Он рыл там, где в последний раз видел Хозяина. Он разбрасывал горячую, дымящуюся землю, обдирая когти. Он нашел только обрывок шинели. Знакомый запах. Запах табака-самосада и родного пота.
Но Хозяина не было. Байкал сел посреди черной воронки, задрал морду к серому небу и завыл. Этот вой был страшнее, чем разрывы снарядов. В нем была вся тоска существа, которое осталось одно в огромном, пустом и злом мире. Он выл, пока горло не перехватило спазмом. А потом лег на обрывок шинели, положил голову на опаленную ткань и закрыл глаза. Он будет ждать. Хозяин вернется. Он всегда возвращался.
***
Май 1947 года.
Кладбище под Волоколамском было тихим и светлым. Свежевыкрашенные пирамидки с красными звездами стояли ровными рядами.
По тропинке шел молодой лейтенант. На его петлицах были эмблемы инженерных войск. Он хромал на правую ногу, опираясь на трость. Рядом с ним, не отставая ни на шаг, шла восточно-европейская овчарка. Левое ухо было порвано и висело лоскутом. На боку, сквозь поредевшую шерсть, виднелся длинный шрам от ожога.
Но двигался пёс с достоинством старого солдата, который знает себе цену.
— Пришли, Байкал. тихо сказал лейтенант.
Они остановились у братской могилы. На граните были выбиты имена. Много имен. В середине списка значилось: Старший сержант Ковалев Егор.
Лейтенант снял фуражку. Ветер шевелил его русые волосы.
— Ну, здравствуй, Егор, — сказал он, обращаясь к памятнику. — Вот, привел. Чует он это место. За сто верст чует.
Лейтенант посмотрел на пса.
— Байкал, сидеть.
Пёс сел. Он смотрел на обелиск внимательными, выцветшими глазами. Казалось, он видит не камень, а кого-то, кто стоит рядом с ним. Лейтенант достал из вещмешка маленький сверток, завернутый в платок. Бережно развернул. Там лежал обрывок шинели с неровными, опаленными краями.
Он положил этот лоскут, у подножия памятника, придавив камешком, чтобы не сдуло ветром.
— Помнишь? — тихо спросил лейтенант, почесав пса за ухом. Ты в зубах держал, когда мы тебя нашли. Единственное… что от него осталось.
Байкал, подошел к серому лоскуту. Ткнулся в него мокрым носом. Запах гари и тротила давно выветрился, смытый дождями и временем. Но пёс замер. Его ноздри раздувались, втягивая воздух. Казалось, сквозь запах пыли и гранита он учуял то, что было недоступно людям. Запах родных рук. Запах того, кто не предал.
Пёс тяжело вздохнул и лег, положив голову прямо на этот кусок шинели. Закрыл глаза.
Лейтенант закурил, глядя на проплывающие облака. Он знал историю этого пса. Собака-истребитель. Единственная выжившая из той роты. Пёс, которого нашли в воронке от немецкого танка. Он сидел там три дня, охраняя пустоту. И сжимал в челюстях этот самый кусок сукна — всё, что смог найти после взрыва.
— Программу эту закрыли потом, — сказал лейтенант, выпуская дым. — Не бросали больше собак под танки… Ошиблись они тогда.
Он посмотрел на могилу.
— Он прожил хорошую жизнь, Егор. Сотни мин нашел. Десятки людей спас. Не зря все это было. Слышишь? Не зря.
Байкал тихо вздохнул, не открывая глаза. Ему снился сон. Снился запах махорки и тушенки. И теплые, сильные руки, которые гладят его по холке. И голос. Родной, хрипловатый голос: «Спи, брат. Мы победили».