Октябрь сорок первого года пах не прелой листвой и грибным дождем, как полагалось бы по календарю, а мокрой шинельной шерстью, перегоревшей соляркой и стылым, равнодушным железом.
Старший сержант Егор Ковалев не смотрел под ноги. Все его зрение и слух сейчас были вынесены вперед на пять метров — туда, где на конце длинного брезентового поводка работала восточно-европейская овчарка по кличке Байкал.
В инженерно-саперном взводе говорили: «Ковалев без собаки — что винтовка без прицела». И это было правдой.
Байкал шел челноком, из стороны в сторону, перетекая через осеннюю грязь, словно ртуть. Крупный, с мощной холкой и умной, широколобой головой, он казался сейчас единственным живым существом в этом мертвом лесу под Вязьмой. Его уши-локаторы вращались, выхватывая из шума ветра нужные звуки, но главным инструментом был нос. Влажный черный нос, втягивающий воздух с тихим свистом.
Егор чувствовал собаку через поводок. Это не было натяжение веревки, это был оголенный нерв. Если Байкал чуть замедлял шаг, у Егора холодело под ложечкой. Если пес поднимал шерсть на загривке, рука Егора сама тянулась к винтовке.
— Тише, брат, тише, — одними губами шептал Егор.
Лес был напичкан смертью. Немцы, отходя неделю назад, заминировали просеку и дорогу, по которой теперь должны были пройти наши тягачи с гаубицами. Саперы работали уже час. Двое молодых ребят, новеньких, шли сзади с щупами, но Егор знал: щуп — это лотерея. Собачий нос — это наука.
Байкал замер. Внезапно, на полушаге, словно наткнулся на невидимую стену. Поводок провис. Пес медленно, стараясь не сместить вес тела, опустился на брюхо. Его морда, вытянутая в струну, указывала на безобидную кучу жухлой травы у корней старой березы.
Егор поднял кулак вверх. Группа за спиной застыла, растворилась в серо-коричневом пейзаже. Ковалев двинулся к собаке. Он ставил ноги мягко, перекатом с пятки на носок, чтобы не создать вибрации. Подошел, опустился на одно колено рядом с Байкалом. Пес скосил на него янтарный глаз. В нем не было страха, только сосредоточенность профессионала. «Здесь, хозяин. Прямо здесь».
Егор достал щуп — тонкий стальной стержень с деревянной ручкой. Медленно, под углом тридцать градусов, начал прокалывать землю вокруг указанной точки. Земля была вязкой, тяжелой. Цок. Звук был почти неслышным, но для сапера он гремел как колокол. Металл о металл. Не корень, не камень. Егор осторожно разгреб пальцами грязь. Показался деревянный бок ящичной мины ПМД-6. Противная штука. Дерево гниет, разбухает, и взрыватель МУВ становится чувствительным, как истеричная барышня. Чихнешь рядом — рванет.
— Молодец, — выдохнул Егор. — Умница. Он осторожно обозначил мину красным флажком. Обезвреживать будут другие, их задача — разведка. Егор сунул руку в подсумок, нащупал там заветный кубик сахара. Сахар был серый, налипший крошками махорки, но для Байкала это было высшей наградой. Пес взял лакомство аккуратно, мягкими губами, стараясь не коснуться пальцев хозяина зубами. Хрустнул, прикрыл глаза от удовольствия. Егор коротко потрепал его по мощной шее, запуская пальцы в густую шерсть. — Работаем дальше.
К вечеру дождь превратился в ледяную крупу. Рота окапывалась на окраине выгоревшей деревни. Земля уже начала схватываться морозцем, копать было тяжело, лопаты звенели, высекая искры из камней.
Егор оборудовал «лежку» в углу полуразрушенного сарая. Крыши не было, но две стены защищали от ветра. Он расстелил плащ-палатку, набросал сверху лапника. Байкал сидел рядом, наблюдая, как хозяин чистит оружие. Потом подошла очередь самого пса. Егор достал из вещмешка банку с гусиным жиром — трофей, выменянный у интенданта на немецкий кортик. — Давай лапу. Байкал послушно протянул переднюю левую. Подушечки были сбиты, кожа потрескалась от постоянной сырости. Егор втирал жир медленными, массирующими движениями.
Терпи, — бормотал он. — Без твоих лап мы с тобой никто.
К костру, который развели в железной бочке, чтобы не светить, подсел лейтенант Савельев, командир взвода. Молодой, с тонкой шеей, торчащей из широкого ворота гимнастерки, он выглядел школьным учителем, случайно попавшим на бойню.
— Как он? — кивнул лейтенант на собаку.
— В норме, — ответил Егор, переходя к задней лапе. — Устал только. Мы сегодня двенадцать километров прочесали.
— Говорят, на Волховском фронте собак на санитарную службу переводят, — Савельев закурил, пряча огонек в кулак. — Вывозят раненых на волокушах. А еще, слышал, связь тянут там, где пехота не проходит.
— Байкал — сапер, — отрезал Егор.
В его голосе прозвучали нотки ревности.
— У него чутье уникальное. Ему связь тянуть — как биноклем гвозди забивать.
Савельев вздохнул, глядя на огонь.
— Танки прут, Егор. Клин под Вязьмой прорвался. Говорят, новая техника у них. «Четверки» с длинными стволами. Бьют прицельно за два километра. А у нас… — он махнул рукой. — Бутылки да гранаты. ПТР — по две штуки на батальон.
Байкал поднял голову, насторожил уши, глядя в темноту за спиной лейтенанта.
— Свои, — успокоил Егор пса, хотя сам никого не слышал. — Повар идет.
Через минуту действительно появился кашевар с термосом.
— Подставляй котелки, славяне! Каша с мясом, по-царски!
Мясом оказалась жилистая конина — видимо, кого-то из обозных лошадей посекло осколками. Но горячая еда была счастьем. Егор вывалил свою порцию в котелок. Подумал, отделил половину. Потом еще немного.
— На, — он поставил котелок перед Байкалом.
Пес ел жадно, но не по-звериному, а как-то интеллигентно, не разбрасывая еду. Вылизал алюминий до блеска, вздохнул и положил тяжелую голову Егору на колено.
Ночью ударил настоящий мороз. Бойцы жались друг к другу, пытаясь сохранить тепло. Егор укрылся шинелью с головой, обняв собаку. Байкал был горячим, как печка. Он пах пылью, псиной и жизнью. Его сердце билось ровно и мощно, отдаваясь в ребра Егора. В этом собачьем тепле война отступала. Здесь, под шинелью, был маленький филиал дома. Егор вспоминал свою деревню под Волоколамском.
Мать, наверняка сейчас топящую печь. Сестру Ленку, которая в прошлом году закончила семилетку. «Живы ли?» — эта мысль приходила каждую ночь, грызла, как крыса. Писем не было уже два месяца. Байкал во сне дернул лапой, тихоньку гавкнул, не разжимая пасти. Видимо, гонял во сне зайцев, а не фашистов.
— Спи, брат, — шепнул Егор, зарываясь лицом в жесткую шерсть на холке. — Спи.
Утро началось не с рассвета, а с воя. Сначала показалось, что это ветер в трубе. Но через секунду звук набрал высоту, превратился в сверлящий визг, от которого сводило зубы.
— Воздух! — закричал дневальный. — Ложись!!!
Юнкерсы заходили звеньями, аккуратно, как на параде. Первый взрыв взметнул землю метрах в пятидесяти. Ударная волна швырнула Егора на стену сарая. Он успел схватить Байкала за ошейник, притягивая к себе.
— В окоп! Быстро!
Они побежали к линии траншей. Земля плясала под ногами. Вокруг все ревело, грохотало, трещало. Мир рассыпался на куски.
Егор прыгнул в глубокую щель, увлекая за собой пса. Байкал не скулил, только дрожал мелкой дрожью, прижимая уши.
— Лежать! Налет кончился так же внезапно, как начался. Но на смену авиации пришла артиллерия. Немцы начали методично, квадрат за квадратом, перепахивать расположение роты. Минометы били густо. Егор сидел на дне окопа, закрыв уши руками, открыв рот, чтобы сберечь перепонки. Байкал забился ему под мышку, спрятав нос в складках бушлата.
Вжиу-у-у…
Этот звук отличался от других. Он был ближе. Егор поднял. Времени на мысль не было. Был инстинкт. Он толкнул Байкала в боковую нишу для боеприпасов, а сам попытался свернуться эмбрионом. Вспышка. Не было боли. Был удар такой силы, словно небо упало на плечи. Темнота навалилась мгновенно, плотная, тяжелая, забивающая нос, рот, уши.
…Сознание возвращалось рывками.
Сначала — красные круги перед глазами. Потом — осознание, что дышать нечем. Он был погребен. Земля давила со всех сторон. Грудь была сжата тисками. Рот забит песком. Паника, древняя, животная, ударила в мозг. Егор дернулся, пытаясь освободить руки, но земля держала намертво. Он был замурован в собственном теле.
«Все, — холодно подумал он. — Вот так это и бывает».
Воздух в легких заканчивался. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Темнота начала пульсировать.
И вдруг — звук. Глухой, далекий, скребущий. Кто-то рыл землю. Прямо над его головой. Яростно, быстро.
Шкряб-шкряб-шкряб.
Егор замычал, пытаясь подать знак. Через вечность, которая длилась, наверное, пару минут, давление ослабло. В лицо ударил поток холодного воздуха. А следом — горячий, мокрый язык прошелся по щеке, слизывая грязь с глаз. Байкал!
Пес скулил — не жалобно, а зло, требовательно. Он работал передними лапами как экскаватор, отбрасывая комья глины. Егор смог сделать вдох — хриплый, жадный, со свистом. Руки все еще были прижаты, ноги завалены. Он был беспомощен.
Байкал, видя, что хозяин не встает, сделал единственное, что мог. Он схватил зубами воротник его бушлата. Овчарка уперлась задними лапами в край осыпи, напрягла все мышцы и потянула. Ткань затрещала. Шею сдавило. Но Егор почувствовал движение. Сантиметр. Еще один.
— Давай… — прохрипел он, выплевывая землю. — Тяни, родной…
Пес рычал от натуги. Его когти срывались, оставляя борозды на глине, но он не отпускал. Он тянул эти восемьдесят килограммов живого веса из могилы.
Когда Егор смог наконец опереться локтями и вытащить торс, он увидел Байкала. Пес был весь в земле, морда в крови — видимо, поранил десны, когда тащил. Он тяжело дышал, свесив язык, и смотрел на Егора с такой безумной радостью, что у сержанта защипало в глазах. Егор протянул трясущуюся руку, обнял пса за шею, прижался лбом к грязному лбу.
— Спас… Спас, чертяка…
Вокруг продолжали падать мины, но Егору было все равно. Он знал: пока этот пес рядом, смерть его не возьмет.
Две недели в медсанбате показались Егору тюрьмой. Контузия была средней тяжести: постоянный звон в левом ухе, тошнота при резких движениях и легкое заикание. Но страшнее всего было разлука. Байкала в госпиталь не пустили. Его забрал старшина роты снабжения, пообещав «приглядеть». Егор места себе не находил. А вдруг пса запрягут в нарты? А вдруг не покормят? А вдруг он сбежит искать хозяина и попадет под машину?
Он выписался раньше срока. Просто сбежал, уговорив молоденькую медсестру отдать документы. До своей части добирался на попутках. Фронт откатывался. Дороги были забиты беженцами, отступающими колоннами, ранеными. В воздухе висело тяжелое предчувствие беды. Москва была рядом.
Когда он нашел свой батальон, Байкал встретил его не лаем, а тихим визгом. Пес прыгнул ему на грудь, чуть не сбив с ног, и принялся вылизывать лицо, руки, шинель. Он похудел, ребра просвечивали сквозь шерсть, но был цел.
— Все, все, я здесь, — шептал Егор, гладя жесткую спину. — Больше не брошу.
Батальон стоял в резерве, в десяти километрах от линии фронта. Но слухи ходили страшные. Немцы прорвали оборону под Клином. Танковые клинья Гудериана и Гота рвались к столице.
— Собирайся, Ковалев, — сказал вернувшийся из штаба Савельев. Вид у него был почерневший. — Выдвигаемся. Затыкать дыру.
Деревня называлась Высокое. Но для Егора это было не просто название на карте. Когда колонна грузовиков встала на пригорке, и пехота посыпалась из кузовов, Егор замер. Он узнал этот лес. Узнал изгиб реки. Узнал старую колокольню без креста. Это было его родное село. То самое, куда он писал письма.
— Егор, ты чего? — окликнули его.
Егор не ответил. Он смотрел в бинокль. Деревня горела.
Черные столбы дыма подпирали низкое небо. По улице, среди сугробов и горящих изб, ползли серые жуки с крестами на бортах. Танки. Много танков. Они шли не спеша, по-хозяйски. Останавливались, поворачивали башни, давали залп зажигательными снарядами по уцелевшим крышам. Егор вел биноклем по улице.
Вот сельсовет — горит. Вот школа — одни стены. Вот…
Бинокль дрогнул в руках. Дом с голубыми наличниками. Дом на окраине, у самого леса. Дом, где он родился. Он стоял целый. Пока еще целый. Напротив дома остановился тяжелый танк. Pz.IV, экранированный, с массивной короткой пушкой. Командирский люк был открыт, оттуда выглядывал немец в шлемофоне. На башне танка белой краской, жирно и нагло, был нарисован Пиковый Туз.
— Мама… — беззвучно прошептал Егор.
Из дома выбежали две фигурки. Женщина в платке и девочка-подросток. Они бежали к лесу, по снежному полю. Мать и Ленка. Немец в люке что-то сказал в ларингофон. Башня танка не шевельнулась. Заработал спаренный пулемет. Трассирующие очереди прошили снег. Фигурки упали. Сначала мать. Потом девочка. Они остались лежать черными кляксами на белом поле. Танк дернулся, выбросил облако сизого дыма и пополз вперед. Прямо на дом. Он наехал на забор, смял его как картонку. Потом врезался в угол избы. Бревна хрустнули. Крыша накренилась и рухнула, погребая под собой все, что было жизнью Егора.
Егор закричал. Это был не крик человека, это был вой зверя, которому вырвали сердце. Он сдернул с плеча винтовку и рванул вперед, вниз по склону.
— Стоять!!! — заорал Савельев.
Егор не слышал. Он бежал по глубокому снегу, падая, вставая, задыхаясь от ненависти. До танков было метров 700-800. Безумие. Самоубийство. Он хотел одного — вцепиться зубами в эту броню. Убить. Сжечь.
— Держи его!
На него навалились трое. Савельев и двое бойцов. Егор бился в их руках, рычал, брызгал слюной.
— Пустите! Пустите!
Байкал метался вокруг свалки, яростно лая. Пес не понимал, кто враг, почему свои напали на хозяина. Он хватал бойцов за штанины, пытаясь оттащить их от Егора.
— Успокой собаку, пристрелю! — крикнул кто-то.
Егора прижали лицом в снег. Холод остудил голову, но не душу. Внутри него, там, где раньше были страх, надежда, тепло, образовалась ледяная пустота. В этой пустоте жил только один образ. Танк с Пиковым Тузом. Он запомнил каждую заклепку. Каждый скол краски. Номер на броне. Когда его подняли, он уже не кричал. Лицо было серое, глаза пустые, как бойницы дзота.
***
Приказ № 046 вышел через три дня после того, как Егор увидел смерть своей семьи. Но слухи ползли по окопам раньше. Говорили, что маршал Тимошенко приказал бросить против танков все резервы. Говорили, что ПТРов не хватает, что заводы эвакуированы и не успевают давать пушки. Говорили про «живые мины».
Построение батальона проходило на лесной поляне. Майор из штаба дивизии, сухой и колючий человек с уставшими глазами, зачитывал бумагу. — …В связи с критическим положением на фронте и нехваткой противотанковых средств… Приказываю сформировать роту специального назначения СИТ — собак-истребителей танков.
СИТ. Три буквы.
Егор стоял в первой шеренге, держа Байкала на коротком поводке. Он знал, что это значит. Он читал инструкции еще в училище, но тогда это казалось теорией, дикостью, крайней мерой.
— Задача собаки, — голос майора звучал ровно, как стук метронома, — доставить заряд взрывчатого вещества под днище танка противника. Взрыватель штыревого типа срабатывает при отклонении антенны корпусом танка.
По рядам прошел шопот. Бойцы переглядывались.
— Это же… в одну сторону, товарищ майор? — спросил кто-то из молодых.
Майор поднял глаза от бумаги.
— В одну. Зато танк — тоже в одну. Один пес — один «Тигр». Выгодный размен, боец. Вопросы есть?
Вопросов не было. Была тишина, в которой слышалось только дыхание сотни людей и собак.
— Старший сержант Ковалев! — вызвал майор.
— Я!
— У вас, по рапорту командира, собака с высшей категорией дрессуры. Назначаетесь инструктором взвода СИТ. Принять матчасть — макеты взрывных устройств и штыревые детонаторы. Приступить к переподготовке личного состава. Срок — десять дней.
Егор смотрел на майора. Потом перевел взгляд на Байкала. Пес сидел смирно, внимательно слушая разговор. Его уши стояли торчком, хвост слегка подрагивал. Он доверял этому миру, потому что рядом был Хозяин.
Внутри Егора все кричало: «Нет! Нельзя! Он спас меня! Он живой!»
Но перед глазами всплывал горящий дом. И Пиковый Туз на башне. Егор сжал зубы так, что желваки катались под кожей как камни.
— Есть приступить к переподготовке, — прохрипел он.