Она стояла посреди гостиной, не разуваясь, в пальто, с аккуратно уложенными волосами и выражением лица человека, который вернулся не к семье, а за своим имуществом. Осматривала стены, потолок, новые обои, встроенные шкафы — и цокала языком, будто на рынке выбирала некачественный товар.
— Вы тут, я смотрю, совсем распоясались, — продолжила она. — Ремонт хороший сделали. За мой счёт, значит.
Лена стояла у кухонного проёма и медленно вытирала руки о полотенце. Пальцы дрожали.
— Светлана Степановна… — начала она. — Мы всё это делали сами. Деньги наши. Работа наша. Вы двадцать лет здесь не жили.
— А ты мне тут не тыкай фактами, — резко обернулась свекровь. — Дом мой. Документы мои. А вы тут… жильцы. Спасибо скажите, что не выставляю.
Дети сидели на диване, прижавшись друг к другу. Старшая, Настя, тихо спросила:
— Пап, а бабушка с нами жить будет?
Максим вздрогнул, но промолчал. Он стоял у стены, как школьник на родительском собрании, и смотрел в пол. Лена знала: если сейчас он промолчит — всё, дальше будет только хуже.
Но он молчал.
Ещё три дня назад она уговаривала себя, что всё будет хорошо.
— Мама приезжает послезавтра, — сказал Максим тогда за завтраком, торопливо жуя бутерброд. — Написала.
Лена уронила кружку в раковину.
— В смысле приезжает? — переспросила она. — Она же город ненавидит. Дом этот ненавидит. Меня ненавидит.
— Может, изменилась, — неуверенно ответил он.
— Люди не меняются, Максим. Они просто стареют.
Он не ответил. Только вздохнул — так, как вздыхал всегда, когда разговор заходил о матери.
Он рос под её давлением. Учёба, оценки, ожидания. «Ты должен». «Ты обязан». «Я ради тебя ночей не спала». Когда он привёл Лену, мать сразу всё решила.
— Она тебя утянет, — говорила Светлана Степановна, запивая валерьянкой. — У неё отец пьёт, мать без мужика. Кто она такая?
— Я её люблю, — тихо отвечал Максим.
— Любовь — это слабость.
На свадьбе она была в чёрном. Когда Лена родила, радовалась внучке, но недолго. После фразы про «врачи сомневаются» Максим впервые накричал на мать. А потом она уехала — в Италию, подрабатывать сиделкой, «ненадолго».
Ненадолго растянулось на двадцать лет.
Без неё дом ожил. Лена вложила в него душу. Сажала, копала, перестраивала. Максим работал, брал подработки. Они провели газ, построили баню, гараж. Дети росли, бегали по двору, знали каждый угол.
И вот — она вернулась.
Скандалы начались в первую же неделю.
Светлана Степановна вставала в шесть утра и специально включала радио на полную громкость.
— Я привыкла так жить, говорила она. Не нравится — съезжайте.
Она выливала Ленины заготовки в унитаз.
— Испорчено всё, — пожимала плечами. — Я вам жизнь спасаю.
Однажды она выкинула детские рисунки.
— Хлам.
Настя плакала, Алина пряталась под стол. Сын перестал выходить во двор.
— Пап, а мы плохие? — спросил он однажды.
Максим тогда впервые почувствовал, что терпение — это не добродетель, а предательство.
Последней каплей стало утро, когда Лена обнаружила, что Светлана Степановна сняла дверь с детской.
— Чтобы проветривалось, — заявила она. — И вообще, дети должны быть под контролем.
— Это уже слишком, — сказала Лена.
Максим кивнул.
— Всё. Хватит.
Он подал иск.
Суд тянулся долго. Светлана Степановна пришла в строгом костюме, с папкой документов, уверенная в победе.
— Дом мой, — повторяла она. — Сын тут жил по доброте.
Адвокат Максима выкладывал чеки, фотографии, свидетельства соседей.
— Пристройка за их счёт. Коммуникации за их счёт. Ремонт за их счёт. Фактическое проживание — двадцать лет.
Светлана Степановна кричала, плакала, обвиняла Лену.
— Она украла у меня сына!
Судья слушала молча.
Решение было жёстким: признать право Максима на долю дома и разрешить техническое разделение.
Светлана Степановна побледнела.
— Ты мне больше не сын, — сказала она в коридоре суда.
— Я им был, ответил Максим. Пока ты не решила, что я — твоя собственность.
Перестройка длилась месяц. Глухая перегородка, отдельный вход, отдельные коммуникации. Потом — забор. Высокий. Глухой. Без щелей.
Когда рабочие прикручивали последний лист профнастила, Настя сказала:
— Пап, теперь бабушка нас не увидит?
— Не увидит, — ответил он.
— Значит, мы в безопасности?
Он кивнул.
Светлана Степановна больше не кричала. Она молча жила по ту сторону забора. Иногда специально громко хлопала дверями. Иногда пыталась заговорить через забор. Максим не отвечал.
Через полгода она уехала. Дом выставила на продажу. Продать не смогла — половина принадлежала сыну.
Уехала злой. Одна.
Лена как-то вечером сказала:
— Я своему сыну такой матерью не буду.
Максим посмотрел на детей, которые смеялись в своей комнате, и впервые за много лет почувствовал не вину — спокойствие.
Иногда, чтобы спасти семью, нужно поставить не просто забор —
а точку.