Он сказал это не сразу. Сначала долго ел котлету. Домашнюю, между прочим, мою. Я ещё подумала тогда: «Ест с аппетитом — хороший знак». А потом он вытер губы салфеткой, посмотрел на меня снисходительно и выдал:
— Ты ведёшь себя как девчонка, — усмехнулся кавалер, — когда отказываешься продавать квартиру ради семьи.
Вот с этого, собственно, всё и посыпалось. Хотя если честно — посыпалось гораздо раньше, просто я, как женщина воспитанная и не любящая истерик, долго делала вид, что это не треск, а так — бытовые звуки.
Мне пятьдесят один. Зовут меня Нина Сергеевна. Живу одна, в своей однокомнатной квартире на третьем этаже. Дом старый, но крепкий, ещё советской сборки. Стены толстые, соседка сверху глуховата, снизу — интеллигентный вдовец, который ругается исключительно шёпотом. Квартира не хоромы, но моя. Купленная после развода, с ипотекой, нервами и тремя подработками. И вот эту квартиру я, по мнению кавалера, должна была легко и с радостью продать.
Кавалера звали Виктор Павлович. Ему пятьдесят шесть. Познакомились мы, как это водится у приличных людей, на дне рождения общей знакомой. Он тогда очень красиво держал бокал и говорил правильные слова. Про стабильность, зрелость и «женщину, которая знает себе цену». Я ещё тогда насторожилась, но решила — ладно, может, просто начитанный.
Первые месяцы были почти образцовыми. Он не лез с поцелуями, не торопил события, не строил из себя юношу. Мы ходили в театр — он, правда, засыпал во втором акте, но списывал это на усталость. Дарил цветы — в основном хризантемы, потому что «розы — это для показухи». Звонил каждый вечер. Ровно в девять. Если я не брала трубку, звонил ещё раз. А потом писал: «Ты где?» С заботой, конечно.
— Я волнуюсь, — говорил он. — В нашем возрасте надо друг друга беречь.
Возраст, кстати, он вспоминал часто. Особенно мой.
— В пятьдесят женщина должна понимать, что главное — это семья, — говорил он, помешивая чай. — А не беготня и хотелки.
Я тогда ещё не знала, что под «хотелками» он имеет в виду мою жизнь.
Поначалу это были мелочи. Ему не нравилось, что я езжу к подруге Лене в другой район.
— Зачем тебе туда мотаться? — удивлялся он. — У тебя что, семьи нет?
Потом ему не понравилось, что я собираюсь летом поехать в Питер с дочерью.
— Вдвоём? — прищурился он. — А я?
— А ты работаешь, — ответила я. — И вообще, мы ещё не настолько…
— Вот именно, — перебил он. — Надо становиться настолько.
Слово «надо» он любил. У него всё было «надо». Надо раньше ложиться. Надо есть меньше хлеба. Надо меньше общаться с разведёнными подругами — «они портят взгляд на жизнь». Надо думать о будущем.
Про будущее он заговорил месяца через четыре.
— Нам нужно объединяться, — сказал он как-то вечером. — Не в смысле романтики, а по-взрослому.
Я напряглась.
— В каком смысле?
— В прямом. У меня двушка, у тебя однушка. Продаём обе, берём хорошую трёшку. Район получше, статус, соседи приличные. Это и есть семья.
— А если не получится? — осторожно спросила я.
Он рассмеялся.
— Нина, ну что за глупости. В нашем возрасте не «получается» только у несерьёзных.
Я тогда сказала, что не готова. Что прошло слишком мало времени. Что мне нужно подумать.
Он обиделся. Не кричал, нет. Он просто стал холодным.
— Я думал, ты взрослая женщина, — сказал он тихо. — А ты всё ещё как девочка — боишься ответственности.
Слово «девочка» у него вообще было универсальным. Если я с чем-то не соглашалась — я девочка. Если задавала вопросы — девочка. Если хотела оставить что-то своим — девочка.
Апофеозом стала та самая котлета.
Он пришёл ко мне ужинать. Сел, осмотрелся, как всегда.
— Уютно, — сказал. — Но, конечно, тесновато. Для женщины твоего возраста…
Я промолчала.
За ужином он и завёл разговор.
— Я прикинул, — начал он деловито. — Твоя квартира сейчас хорошо уйдёт. Район подрос, метро рядом. Моя — тоже. Если объединить, можно взять отличный вариант. Без всяких ипотек. Ты же не хочешь на старости лет считать копейки?
— Я не хочу продавать квартиру, — сказала я спокойно.
Он сначала даже не понял.
— В смысле — не хочешь?
— В прямом. Не хочу.
Вот тут он и усмехнулся.
— Ты ведёшь себя как девчонка, — сказал он. — Квартирка для тебя важнее семьи?
— Это не квартирка, — ответила я. — Это мой дом.
Он покачал головой, как учитель перед двоечницей.
— В твоём возрасте уже не цепляются за квадратные метры. Надо думать шире. Я тебе предлагаю стабильность.
— А если мы разойдёмся? — спросила я.
Он вздохнул.
— Вот это и есть девчоночьи страхи. Всё предусмотреть, всё подстелить. Надо доверять мужчине.
Я посмотрела на него и вдруг поняла: он даже не допускает мысли, что может быть неправ. Что мне может быть страшно. Что моя квартира — это не просто стены, а гарантия, что я не окажусь «при ком-то».
После этого разговора я стала замечать больше. То, что раньше списывала на особенности характера.
Он любил контролировать. Спрашивал, сколько я зарабатываю. Намекал, что моя работа «не очень перспективная». Говорил, что если мы будем вместе, мне, возможно, и не придётся работать — «зачем тебе это, если я мужчина».
У него была бывшая жена. Про неё он говорил с презрением.
— Алчная, — говорил. — Всё тянула из меня.
При этом они регулярно созванивались. А однажды он проговорился, что иногда заезжает к ней «по делам».
— У нас общий сын, — отрезал он, когда я спросила. — Не будь мелочной.
Слово «мелочная» мне тоже не понравилось.
Последней каплей стала случайная сцена. Мы были в гостях у его друзей. Он выпил лишнего и разговорился. Я вышла в коридор — и услышала.
— Хорошая она, — говорил он. — Но упрямая. Квартира у неё, понимаешь, святое. Ничего, привыкнет. Женщины всегда привыкают.
Я тогда поняла всё. Про «семью». Про «стабильность». Про то, что мою квартиру он уже мысленно продал. И меня — тоже, в комплекте.
Когда мы вернулись ко мне, я была спокойна. Даже слишком.
— Витя, — сказала я. — Мы не будем жить вместе.
Он удивился.
— Это из-за квартиры?
— Из-за отношения.
Он рассердился.
— Ты просто боишься остаться одна.
— Нет, — ответила я. — Я боюсь остаться без себя.
Он ещё что-то говорил. Про возраст. Про то, что потом будет поздно. Про то, что мужчины в нашем возрасте — дефицит.
Я слушала и думала: как же хорошо, что я не продала квартиру.
Мы расстались. Без сцен. Он ушёл, хлопнув дверью — правда, не сильно, видимо, всё-таки воспитание.
Прошло полгода. Я живу всё там же. Квартира стоит. Я — тоже. Иногда одиноко, да. Но это одиночество честное. В нём нет усмешек, нет «надо», нет ощущения, что тебя медленно упаковывают в чужую жизнь.
А если кто-то снова скажет мне, что я веду себя как девчонка — я, пожалуй, улыбнусь. Потому что девчонки, как выяснилось, умеют главное: не отдавать своё за чужие обещания.
Напишите в комментариях, приходилось ли вам выбирать между «семьёй» и собой — и что вы тогда выбрали. Поставьте лайк, если узнали знакомое.